На деревянных ящиках горели свечи. Дети сидели на утоптанном земляном полу, подстелив залатанные одеяла. Рядом с совсем маленькими устроились те, кто был постарше; все худенькие, все повернулись к входу. Андрея поразила не только бедность. Он увидел ожидание, с которым смотрели на принесённые пакеты, и узнал в них те самые вещи со своего столика.
Навстречу Ольге поднялась девочка-подросток с малышом на руках. В её лице было слишком много взрослой собранности. Держа ребёнка так уверенно, словно давно заменила ему мать, она подошла помочь.
— София, давай раздавать. Есть хлеб, фрукты. Мишеньке сегодня йогурт достался, ему полезно будет.
— Миша, тебе йогурт! — радостно объявил кто-то из детей.
Свечи освещали комнату неровно. То яснее становилось видно одно лицо, то другое, и Андрей не сразу смог охватить взглядом всех. Дети сидели близко, среди ящиков и старых одеял, но сейчас их внимание удерживала не теснота. Ольга пришла, значит, можно было есть. В радостных голосах не было сомнений, заслуживает ли принесённое благодарности. Здесь никому не требовалось объяснять, почему вчерашний хлеб нужно беречь.
В ответ засмеялись. Обычная недоеденная баночка стала событием, о котором хотелось сообщить всем. Андрей отступил от щели и опёрся о стену: ноги перестали держать так уверенно, как минуту назад. Он не увидел женщину, принесшую ужин нескольким своим детям. Внутри было целое убежище, и оно ждало того, что оставалось после его ужинов.
Слова на рисунке обрели лица. Вот кто называл ангельской едой чёрствые куски и остатки фруктов. На кухне их убрали бы одним движением, даже не посчитав. Здесь каждый кусок был нужен. Андрей закрыл рот ладонью, боясь выдать себя звуком. Глаза защипало; по щеке скатилась слеза. Он давно уже отвык плакать, даже собственные тяжёлые дни переживал с сухими глазами, а теперь не сумел остановить эту беспомощную реакцию.
— Оля, ты уже здесь? Подойди ко мне, доченька, — позвали из глубины дома. — Мне опять приснился тот мальчик… Помнишь, с печальными глазами. Мой потерянный мальчик.
Голос был старческий, слабый, с трещинкой, но Андрей услышал его так отчётливо, будто обращались прямо к нему. Он замер. До этого всё увиденное вызывало стыд и жалость. Теперь появилось другое чувство, которому он не находил имени. Слова о мальчике почему-то отозвались болью, хотя не было никаких оснований принимать их на свой счёт.
Андрей снова приник к щели. В глубине стояла узкая кровать под старым одеялом. На ней лежала очень пожилая женщина, сложив руки на груди. Лицо было обращено к потолку, глаза открыты и неподвижны. Ольга опустилась рядом на колени, взяла её ладонь, поцеловала.
— Я пришла, Анна Степановна. Не волнуйтесь, всё раздали. Дети сейчас едят.
— Храни тебя Бог. Если бы не ты, что стало бы с ними? Да и со мной…
Старушка слабо сжала Ольгины пальцы. Андрей понял, что она слепа. Но в её лице не было той озлобленной усталости, которую он встречал у людей, имеющих гораздо больше поводов для спокойствия. Даже здесь, среди сырости и бедности, она умела говорить с такой благодарностью, какой ему не доводилось слышать в собственном доме.
— Снова его видели во сне? — тихо спросила Ольга, поправляя одеяло.
— Да, доченька. Всё помню… Растила, как своего. Бывало, еды ни для кого не найдётся, а его всё равно надо накормить. По ночам плакал — я пела, пока не уснёт. А потом за ним приехали и увезли. Далеко увезли. Сказали, там ему будет лучше.
По морщинистой щеке скользнула слеза. Старушка не вытирала её, продолжая держать Ольгу за руку.
— Я ведь только ухаживала за ним. Разве у такой женщины спрашивают, что она чувствует, когда забирают ребёнка? Для них он отправился в новую жизнь. А я осталась думать: жив ли мой мальчик, хорошо ли ему? Вспоминает ли он хоть иногда ту, которая любила его ещё до того, как у него что-нибудь появилось?
Андрею стало трудно дышать. Вроде бы чужая история, один из бесчисленных рассказов о разлуке, а от каждого слова хотелось отгородиться. Где-то под привычными мыслями о работе и деньгах шевелилось давнее, почти утраченное чувство. Он заставил себя отвернуться от кровати. Старый человек вспоминает прошлое, убеждал он себя. Возможно, путается. Причём здесь он сам?
Вернув взгляд к детям, Андрей словно заново увидел тесную комнату. Их оказалось ещё больше, чем показалось сначала. Они размещались на одеялах и ящиках, ели, разделяя хлеб на небольшие кусочки. София успевала обойти всех: одному вытереть рот, другого успокоить, проследить, чтобы еда дошла до каждого. Малыша она всё так же держала возле себя.
— Тем, кто поменьше, оставь самые большие куски, — сказала Ольга Софии, поднявшись от кровати. — Мы пока обойдёмся, а им надо расти.
— Хорошо, тётя Оля.
В ответе Софии не было ни удивления, ни обиды. Андрея поразило, как просто девочка приняла необходимость уступить свой ужин. По возрасту ей самой ещё требовалась забота, а здесь она одновременно была старшей сестрой, нянькой и утешительницей. Он наблюдал её привычные движения и всё яснее понимал, какая жизнь скрывалась за Ольгиным вечерним уходом.
Сюда попадали дети, которым больше некуда было пойти. Этот дом давал им хоть какую-то защиту от улицы. Для неё не хватало ни крепких стен, ни света, ни еды, однако Ольга ежедневно пересекала город и приносила то немногое, что удавалось собрать. Днём она поддерживала порядок среди чужого достатка, вечером помогала удержаться этому хрупкому дому. Впервые Андрей видел целиком то, чего не замечал за словом «домработница»…
