Отдельно, в углу, сидел маленький мальчик. Большое одеяло почти скрывало его, делая особенно заметным худое лицо. Пока остальные ели, он оставался тихим. Дышал чаще, чем следовало, и временами прикладывал руку к груди. Андрей ещё не знал, чем именно болен ребёнок, но тревожную разницу между ним и другими уже видел.
— Мишенька, а ты почему не ешь? — спросила Ольга, присев рядом с ним. — Я же для тебя йогурт берегла. Надо сил набираться.
Мальчик посмотрел на неё снизу вверх. В его больших глазах была усталость, совсем не детская.
— Если я один съем, остальным ничего не останется. Давай поделим, тётя Оля?
Она не сразу смогла ответить. Прикрыла глаза, взяла себя в руки. По другую сторону стены Андрей стоял неподвижно, чувствуя, насколько неуместными здесь были бы все его рассуждения о щедрости. Этот ребёнок едва дышал, но тревожился о тех, кому не достанется его маленькая порция. Он не считал, сколько может позволить себе отдать. Просто не хотел есть один.
— Сегодня это всё тебе, хороший мой, — сказала Ольга и осторожно обняла его. — Твоему сердечку нужно помочь. Поешь, пожалуйста. Для меня поешь, ладно?
Миша кивнул. На губах появилась слабая улыбка, он начал есть понемногу. Ольга прижала его к себе, и только над его головой позволила слезе скатиться по лицу. Тут же стёрла её, стараясь, чтобы дети не заметили.
Андрей отодвинулся от щели. Теперь укрывавшая его стена сама казалась обвинением: в трещинах, холодная, ненадёжная, но всё-таки защищавшая тех, кому он мог помочь без всяких усилий. На мраморном полу вестибюля он стоял уверенно и говорил громко. Здесь не мог выговорить ни слова. Чем дольше оставался снаружи, тем труднее было представить, как возвращаться в прежнюю жизнь после увиденного.
Из того, что доносилось из дома, складывалась ещё более тревожная картина. Стены могли не пережить нового сезона дождей. Анна Степановна слабела. Денег не хватало даже на свечи. Соседи поговаривали, что кто-то собирается завладеть участком и обитателей дома скоро выгонят. Пока это были слухи, но для людей, которым некуда идти, даже слух о выселении становился угрозой всему их существованию.
Андрей смотрел на трещины уже иначе. Сначала они позволили ему заглянуть внутрь, теперь напоминали, насколько ненадёжным было это укрытие. За каждой такой стеной сидели дети, которым в случае беды некуда переместиться вместе со своими одеялами. При этом ужин продолжался, Ольга заботилась о малышах, София помогала ей. Они поддерживали жизнь дома сейчас, хотя никто не мог обещать им, что он останется целым завтра.
Ольга собирала то, что осталось после ужина, и говорила с привычной для детей уверенностью:
— Справлялись до сих пор, справимся и дальше. Пока я могу работать и ходить, хлеб у вас будет. Придётся просить — попрошу. Придётся нести через весь город — принесу. Пусть хоть каждый назовёт меня воровкой, вас голодными не оставлю.
Последние слова Андрей принял на свой счёт уже без всяких сомнений. Это он потребовал обыскать её при всех. Он заставил доказывать невиновность за право унести остатки, которыми сам брезговал. Ольга защищала не своё удобство и даже не репутацию. Она стояла с пакетами потому, что здесь без них ждали голодные дети.
Хотелось войти и попросить прощения. Признать вслух, что он ничего не понимал. Но привычка держать лицо, распоряжаться, никогда не оказываться в положении просящего ещё удерживала его возле стены. Андрей медлил, не умея сделать несколько последних шагов, и нечаянно задел ногой пустую жестянку. Она громко звякнула в тишине переулка.
Дети подняли головы. София вскочила с малышом на руках. Старушка повернулась к стене, за которой стоял Андрей, и сказала спокойно, но отчётливо:
— Оля, там кто-то есть. Кто-то снаружи за нами смотрит.
— Сейчас проверю, Анна Степановна.
Ольга взяла свечу. Андрей подумал о машине, о возможности немедленно уйти, скрыться на знакомых улицах. Однако остался на месте. Всё, что он собирался сказать, исчезло из головы. Приближались шаги, скрипнули ворота, и свет выхватил его лицо из темноты…
