Кровь поднималась в ране так, как поднимается вода в лодке, у которой нет дна. Антон держал расширитель обеими руками и смотрел не на грудную клетку, а на человека, стоявшего напротив.
Профессор Игорь Черненко, которого час назад привезли с вертолётной площадки на служебной машине главврача, стоял над раскрытым мальчиком и не двигался. «Давление шестьдесят на тридцать», — сказал анестезиолог. «Шестьдесят на тридцать, Игорь Васильевич».
Черненко не ответил. Его правая рука лежала на краю раны, в перчатке, ровная и совершенно спокойная. Она не дрожала.
Она просто не делала ничего. Двадцать минут назад он вошёл в операционную так, как входит в студию. Коротко кивнул всем сразу, назвал операционную сестру Голубушкой, спросил, кто здесь ассистирует, и, услышав, что ассистент третий год после ординатуры, усмехнулся почти по-доброму.
Разрез он сделал уверенно. Рёбра развёл уверенно. А потом, когда стало видно место разрыва — не в мышце, где всё просто, а у самого корня, там, где сосуд входит в сердце и стенка тонкая, как мокрая бумага, он взял зажим.
Ткань разошлась под браншами, дырка стала вдвое больше. С этой секунды он не сделал ни одного движения. «Отсос», — сказал Антон.
«Отсос». Марина уже подала. Она стояла на своём месте, у столика с инструментами, как стояла последние шесть лет, чуть боком, перенеся вес на здоровую ногу, с руками поднятыми перед собой.
Операционная сестра. Хромая Ковальчук, которую в этой больнице никто никогда не звал по имени-отчеству. «Здесь ничего не сделать», — сказал Черненко.
Он сказал это негромко и очень разумно, тем голосом, каким объясняют родственникам, что медицина не всесильна. И сделал полшага назад от стола. Аппарат за головой мальчика зазвенел тонко и часто.
«Тридцать восемь», — сказал анестезиолог. «Я его теряю». Антон повернул голову к Черненко, потом к анестезиологу, потом снова к Черненко.
Ему было двадцать девять лет, он держал расширитель в чужой грудной клетке и не знал, что положено делать, когда светило отходит от стола. Марина положила зажим обратно на столик. Она сделала это очень аккуратно, чтобы инструмент не звякнул.
Потом обошла угол стола. Три шага. И на третьем нога подвела, как всегда подводила.
И всё же встала на место у Черненко. «Расширитель держите ровно», — сказала она Антону. «Не тяните на себя. Отпустите на палец». «Сестра», — сказал Черненко. «Отсос мне в рану и держите там, где я скажу».
Она не смотрела ни на кого, кроме мальчика. «Нить 3/0 на маленькой игле. Прокладки. Быстро». Никто не двинулся. «Вы понимаете, что вы сейчас делаете?» — спросил Черненко.
«Да», — сказала Марина. Анестезиолог посмотрел на монитор, потом на неё. Он был в этой больнице двадцать два года и знал ровно две вещи.
Что мальчику осталось минуты три и что за всё, что произойдёт дальше, отвечать будет кто-то другой. Он опустил глаза к своей аппаратуре и сказал: «Работайте».
Марина взяла иглодержатель. «Зажим уберите совсем», — сказала она. «Здесь нельзя пережимать. Тут всё порвётся дальше. Крыло не тянут». «Крыло кладут».
И тогда Черненко, который до этой секунды говорил спокойно и разумно, сделал шаг вперёд и сказал совсем другим голосом. «Откуда вы…» Он не договорил. Его рука ушла со стерильного поля и повисла…
