Одиннадцатью часами раньше, в шесть сорок утра, Марина Ковальчук стояла в женской раздевалке хирургического отделения и прикалывала к изнанке кармана серебряную брошь. Брошь была маленькая, размером с ноготь большого пальца. Ласточка с раскинутыми крыльями, потемневшая по краям.
Она носила её всегда с изнанки, чтобы не видели. Сёстрам не положено украшений, да и объяснять никому ничего не хотелось. Утром прикалывала, вечером снимала.
Восемь лет подряд. Потом она вытряхнула на ладонь две таблетки из мятой упаковки, проглотила без воды и пошла на пятиминутку. На пятиминутке разбирали двенадцатую палату — женщину шестидесяти четырёх лет, накануне оперированную по поводу непроходимости. «Ночь спокойная», — докладывала дежурная. «Жалобы на слабость».
«Хорошо», — сказал заведующий отделением. «Дальше». «У неё сегодня утром пульс сто десять», — сказала Марина.
В ординаторской стало тихо не потому, что все замолчали, а потому, что все продолжили заниматься своим. Кто-то дописывал, кто-то листал телефон. Заведующий поднял голову.
«Спасибо, Марина Сергеевна. Мы посмотрим». «И живот у неё сегодня не такой, как вчера. Я утром помогала её поворачивать». Антон Бондарь, сидевший у окна, улыбнулся в чашку. Улыбнулся не зло, снисходительно, как улыбаются, когда взрослый человек говорит что-то милое и лишнее.
«Тахикардия после наркоза — это норма», — сказал он. «Она вчера три часа на столе пролежала». «У неё вчера вечером было восемьдесят шесть, Марина Сергеевна», — сказал заведующий и закрыл журнал.
«Мы посмотрим. Вы, если можно, по своей части». Из угла поднялась Светлана Гриценко, старшая операционная сестра.
Женщина с короткой седой стрижкой и привычкой держать руки скрещёнными на груди, будто ей всегда немного холодно. «Если сестра говорит, что живот не такой, — сказала она, — то живот не такой. Я эту сестру знаю дольше, чем вы все здесь работаете».
«Светлана Олеговна, я просто говорю». Она пожала плечами и села. «Посмотрите женщину, Антон Павлович. Вам десять минут, а мне потом с её сыном разговаривать». Антон посмотрел на неё, потом на Марину, встал и вышел, ничего не сказав. Через сорок минут двенадцатую палату повезли обратно в операционную с кровотечением, и никто больше к этому разговору не возвращался.
В обед Марина зашла в двенадцатую после того, как женщину привезли из операционной второй раз. Та лежала с закрытыми глазами и говорила в потолок, что сын не берёт трубку, потому что она вчера не смогла ему дозвониться, а он теперь думает, что она умерла. Марина достала свой телефон, набрала номер, который женщина продиктовала шёпотом, дождалась гудка и вложила аппарат ей в ладонь.
«Я за дверью, — сказала она, — не торопитесь». И вышла в коридор, чтобы человек мог плакать без свидетелей.
Скорая с трассы пришла в семнадцать пятьдесят пять.
Мальчик, пятнадцать лет, пассажир, ремень, удар в столб. Приёмное отделение за четыре минуты стало похоже на вокзал. Две бригады, каталка, кто-то кричал про рентген, кто-то тащил штатив.
Антон стоял над ним, слушал грудную клетку и говорил быстро и коротко, как говорят, когда решение уже принято. «Слева ничего не дышит. Дренаж ставим здесь и на стол. Прямо сейчас на стол». Дренаж дал сразу восемьсот, потом ещё двести. «На стол», — повторил Антон.
«Погодите», — сказал заведующий. Он держал телефон у уха и смотрел в пол. «Что значит “погодите”?» Заведующий поднял палец, послушал, сказал в трубку:
«Да, конечно, разумеется». Три раза подряд пискнул телефон. «Это Мельник, — сказал он. — Кирилл Мельник. Отец — Олег Мельник. У него клиники по всей области. Он у нас пять корпусов отремонтировал». Отец распорядился ждать. Он вызвал профессора Черненко из столицы.
Вертолёт вылетел. Будет в девятнадцать тридцать. В коридоре стало очень тихо, и в этой тишине было слышно, как булькает дренаж.
«Полтора часа, — сказал Антон. — Кровь идёт медленнее. Ты сам сказал, темп упал».
«Полтора часа, Антон Павлович, — сказал заведующий устало и почти по-человечески, — я не могу не пустить к его сыну хирурга, которого он лично вызвал. Меня завтра тут не будет, и тебя тоже». Марина стояла у стены с готовым к отправке набором и молчала. Она молчала все восемь лет, и это ей всегда помогало.
Потом она подошла к каталке, поправила мальчику голову, чтобы он не лежал щекой на пряжке ремня, которую с него не сняли, и сказала анестезиологу негромко. «Согрейте растворы и грелки под него. Он полтора часа будет остывать…»
