Игла входила в стенку под таким углом, что Антон не понимал, как она не рвёт ткань. Марина не пришивала края друг к другу. Она клала стежки в стороне от разрыва, широко, через прокладки, двумя встречными полукружьями, сначала одно, потом второе, и только потом начала осторожно стягивать, и края сошлись сами, без натяжения, будто их свело сверху сложенное крыло.
«Отсос левее. Ещё левее. Держите там».
«Держу». «Не дышите мне в поле». Мальчик умирал у неё под руками все эти минуты.
И не умер. На седьмой минуте анестезиолог сказал: «Семьдесят», и голос у него сорвался на середине слова. «Иглу другую дайте», — сказала Марина.
«Мне нужна короче и круче. Такой у вас нет?» «Такой нет», — сказала Светлана у столика. «Тогда согните».
Светлана согнула. Черненко стоял в двух метрах у самой стены, руки перед собой, и смотрел на её пальцы. Он не сказал ни слова за все двадцать шесть минут.
Он смотрел так, как смотрят в темноте на человека, чей голос узнали, а лица ещё нет. «Восемьдесят пять», — сказал анестезиолог. «Держится».
«Ещё не держится». Марина завязала последний узел и подняла глаза. «Антон Павлович, дренируйте и закрывайтесь. Он ваш». «Мой?» — спросил Антон. «В протоколе будет ваша фамилия, потому что вы врач, а я нет».
Она отступила от стола и отвернулась к стене, потому что нога наконец сделала то, чего ждала последние полчаса. Она успела опереться о край столика, прежде чем кто-то заметил.
В коридоре у операционной пахло мокрым бетоном.
Где-то опять текла крыша. Олег Мельник приехал через двадцать минут после конца операции. Он был невысокий, тяжёлый, в расстёгнутом пальто поверх домашнего свитера.
И первое, что он сделал, войдя, это остановил рукой заведующего, который шёл ему навстречу с заготовленной фразой. «Живой?» «Живой, Олег Степанович. Состояние тяжёлое, но…» «Живой». Мельник кивнул, будто ставил галочку. «Кто оперировал?» — спросил он, глядя на Черненко.
Черненко вышел из двери операционной, снимая шапочку. Он успел умыться, и лицо у него было устало ровно настолько, насколько положено быть усталым лицу человека, который только что сделал невозможное. «Олег Степанович», — сказал он и взял Мельника за плечо обеими руками.
«Двадцать минут, и мы бы с вами сейчас разговаривали о другом». «Спасибо». «Не мне. Успели, вот и всё». «Тебе, тебе». Мельник на секунду прижался лбом к его плечу и тут же выпрямился, будто застеснялся.
«Я в вертолёте сидел и считал минуты». «Бригада хорошо сработала», — сказал Черненко. «Молодой хирург толковый, сестра толковая. Провинция, а руки есть». Он произнёс это громко и щедро, и заведующий закивал, и кто-то из ординаторов у стены закивал тоже. Марина стояла в шести шагах, в дверях предоперационной, с ведром в руке.
Она поставила ведро и пошла по коридору к раздевалке. Черненко догнал её у поворота. «Голубушка», — сказал он.
Она остановилась. Он смотрел не в лицо. Он смотрел на её кофту.
Она уже сняла халат и брошь осталась на кармане, приколотая снаружи, потому что переодевалась она в спешке. Ласточка с раскинутыми крыльями. «Надо же», — сказал Черненко очень мягко.
«Я думал, вы её потеряли». Марина не ответила. Восемь лет прошло.
Он покачал головой почти с нежностью. «Вы очень хорошо сегодня работали, Марина Сергеевна. Правда, хорошо. Я вам сейчас скажу одну вещь, как человек, который к вам всегда относился лучше, чем вы думали. Вы сегодня оперировали ребёнка. Не ассистировали, не подавали, оперировали. У вас нет ни сертификата, ни аккредитации, ни допуска. Есть статья, есть срок. Есть мальчик, который завтра может умереть от осложнения, и тогда всё это будет уже не разговор в коридоре».
«Он не умрёт». «Все так думают». Черненко улыбнулся. «Идите домой. В протоколе будет Бондарь. Вас там не было. Никого это не заинтересует, если вы сами не начнёте объяснять людям, кто вы такая. Вы это уже пробовали. Помните, чем кончилось?» Он говорил доброжелательно, тихо, слегка наклонившись, как наклоняется к пожилой пациентке. Марина посмотрела на его руки.
Ровные, ухоженные, совершенно спокойные руки, которые полчаса назад лежали на краю раны и ничего не делали. «Вы не знали, что делать», — сказала она. Улыбка на его лице не изменилась ни на миллиметр.
«Простите?» «Вы не растерялись, вы не знали. Вы взяли зажим, потому что в вашей статье написано: “наложить зажим”. Там не написано, почему его нельзя накладывать в этом месте».
«Я допишу протокол сама», — сказала Марина. «Свою часть, с фамилией». И пошла дальше по коридору.
И хромота её была слышна очень отчётливо, потому что в этом коридоре больше никто не двигался…
