Золовка закатила пышную свадьбу на 300 гостей, демонстративно не пригласив меня. Вернувшись ночью, муж нагло выдал:
— Мы оплатили банкет твоим наследством.
Я ответила:
— Славно погуляли. А теперь слушай сюда.
За полгода до конца отец позвал дочь к столу и крепко прижал бумаги ладонью.
— Дом тебе и накопления тоже. Одна ты у меня наследница, делить не с кем. — Отец, ну зачем сейчас об этом? — Затем, что потом будет некогда. Он дёрнул плечом, выдавая неловкость. — Не думай, это не приданое. Приданое — это ленточки, рюши и банкет. А я тебе трос кидаю, страховочный. — Я что, с вышки падаю? — Ты, Ирина, хуже. Ты стоишь и всем уступаешь очередь на спасательный круг.
Он отпил из стакана и поморщился.
— Что за вода с соломой? — Отвар шиповника. Врач велел. — Врач твой скоро велит подорожник к паспорту прикладывать, — отмахнулся он. — Как тут не волноваться, когда дочь 20 лет всем всё прощает. У нотариуса отец сдал на хранение запечатанный конверт с её именем. — А это когда читать? — Когда станет совсем непонятно, как жить. — Отец, ты прямо как в кино. — Я как на буровой. Там тоже поначалу думаешь, что лишний груз тащишь, а потом без него не выживешь.
Конверт пролежал у нотариуса 10 лет. Забрать его не хватало не времени, а чего-то другого, чему Ирина так и не подобрала название. В тот последний отцовский год её гоняли по объектам в области, и уехать значило пропасть на неделю.
— Сиделке чем платить, если ты в глуши пропадаешь? — спросил тогда Максим.
— Голубями почтовыми деньги слать. Поедем в банк, сделаю на тебя доверенность.
— И надолго?
— Да хоть на 10 лет, срок теперь любой ставят. Всё равно бумажка пролежит без дела.
Бумажка не пропала. Через полгода на этот же счёт легли отцовские деньги, и оба про них забыли, как забывают гвоздь, вбитый за шкафом. Про деньги муж заговорил сам, стоя в дверях с полотенцем на плече.
— Иришка, отцовское — твоё. Я пальцем не трону, и разговоров не будет.
— Ты чего это вдруг такой торжественный?
— А что, нельзя? Раз в жизни человек решил выступить красиво, а ты сразу с подозрениями.
Свекровь въехала девять лет назад, продав свою двухкомнатную. Деньги ушли Олесе на учёбу, на машину и на обустройство.
— На полгодика, пока осмотрюсь, — объявила Светлана Петровна и вкатила в прихожую четыре огромных чемодана и двухметровую пальму в кадке.
— Светлана Петровна, а в чемоданах у вас что?
— Жизнь, Ирочка, она компактно не складывается, а пальма — это чтобы вы сразу понимали масштабы моего уюта.
Полгодика растянулось на девять лет, и отцовский дом на окраине в её разговорах незаметно сделался нашим. Поправлять было так же неловко, как поправлять человека, упорно путающего твоё имя. Ирина платила налоги, перекрывала крышу, меняла проводку и готовила то, что любит свекровь. Мясо по-французски и рыбу под маринадом.
— А деньги твои пусть лежат, — рассуждала свекровь, подставляя тарелку за добавкой.
— Это наша семейная заначка на чёрный день.
— Чья заначка?
— Наша общая. Ты же нам родная.
И тут же, без перехода:
— Детей-то, Ирочка, всё нет и нет. Зато крыша над головой не течёт.
Олесю она тянула за собой, заменяя старшую сестру. Однажды золовка ревела в примерочной, вцепившись в вешалку.
— Ира, у них родители такие важные. Я в этом розовом недоразумении выгляжу как торт на витрине.
— Значит, снимаем и берём то строгое серое.
— Оно скучное, оно взрослое.
— Скучное — это когда невеста бьётся в панике, а платье сверкает стразами. Тогда все смотрят на стразы, а не на тебя.
Олеся обняла её и призналась, что без неё давно бы пропала. Ирина это запомнила. Олеся, как выяснилось позже, забыла напрочь.
В июле Ирина резала овощи на кухне. Из комнаты доносился певучий, довольный голос свекрови.
— Шатёр берём самый большой. И лебедей изо льда закажите. Гостей — 300 человек. Там им дату дали только на конец августа. Ну и пусть распишутся тихонько вдвоём. А гулять будем сейчас, пока шатёр за нами держат. Один раз девка замуж идёт. Погуляем…
