Жизнь без прикрас
В дверь стучали слабо, с перебоями, будто ладонь ещё ударяла по доскам, а надежды дождаться ответа уже не было. Соседей я узнала бы сразу: те не робеют, бьют кулаком и тут же подают голос:
— Анатольевна, открывай! Свои!
Я сидела возле печи при коптящей керосиновой лампе. Электричество пропало ещё засветло, с первым ветром, и до утра ждать его не стоило: в такую метель никто к нам чинить линию не поедет. Тени двигались по стенам, оконные стёкла тряслись от воя снаружи. Собаку хозяин в такую ночь за порог не выставит, а кто-то добрался до моей двери.
С лампой в руке я вышла в сени. От пола тянуло холодом даже сквозь валенки.
— Кто стучит? — крикнула я.
Сначала никто не отозвался. Потом послышался молодой женский голос, надорванный:
— Впустите меня, пожалуйста. Я не воровка. Я замерзаю, пустите…
Стоило сдвинуть засов, как ветер рванул дверь, бросил в сени снег. Огонёк в лампе качнулся. Передо мной стояла девушка в чужом, явно мужском пуховике, слишком просторном для неё. Снег облепил капюшон, побелил ресницы и брови. Но даже под этой большой одеждой был виден живот. По моему разумению, ей уже подходило время рожать; за долгую жизнь я научилась это замечать.
Переступив порог, она ухватилась за косяк, удерживая себя на ногах, и посмотрела мне прямо в лицо.
— Укройте меня у себя до утра. Пожалуйста, я вас умоляю. За мной сюда приедут.
— Кто тебя ищет?
— Не спрашивайте. Никому не говорите обо мне, только эту ночь. Как рассветёт, я уйду сама.
Она плакала почти беззвучно. Так бывает, когда на плач уже сил не осталось: лицо не меняется, только слёзы по нему бегут. Я задвинула засов, а следом, подумав, ещё и щеколду. До неё, верно, лет десять не дотрагивалась.
Зовут меня Клавдия Анатольевна. Дом мой в Вербовежках, на правом берегу реки, вёрст на тридцать ниже города. Прежде деревня была большая: работала ферма, был клуб, в магазин ежедневно привозили хлеб. Теперь на зиму остаётся дворов восемь. Летом ещё дачники оживляют деревню, а в холода живём своим небольшим кругом: я, Оксана Михайловна напротив, старики Луговые с краю, ещё несколько домов. Николай, санный мастер, поселился особняком у леса; там же у него мастерская.
Знахаркой меня люди называют, хотя сама я такого имени себе не давала. От бабушки Раисы это пошло: она лечила, потом мать, потом уж меня научили. Младенческую грыжу загрызаю, испуг на воск отливаю, рожу заговариваю, с зубной болью помогаю. Приходилось и роды принимать, когда фельдшерский пункт закрывался, а из района к нам было не добраться.
Едут до сих пор, даже городские, без всяких моих приглашений. Денег я не беру. Один картошки мешок оставит, другой дров привезёт целую машину, иной поблагодарит — и довольно мне.
Дочь у меня тоже была, Елена. Говорю «была», хотя знаю: жива. Люди рассказывали, что устроилась в большом городе. Только для меня будто исчезла — около двадцати одного года мы с ней не виделись. Пока могла, я посылала письма. Ни на одно ответа так и не дождалась.
Девушку я усадила у печи на лавку и стащила с неё пуховик. Под ним оказалась тоненькая кофта; джинсы до колен были насквозь мокрые. На ногах — кроссовки. В нашу-то зиму! Пальцы побелели, ступни были ледяные.
— Господи, откуда же ты пешком добралась?
— От поворота. Там ещё указатель стоит.
— До Вербовежек оттуда четыре километра, да всё лесом! В такую метель… Кто тебя там оставил?
— Таксист. Сказал, дальше застрянет, и не повёз.
— Тут он прав. А ты всё-таки пошла?
— Пошла.
Я принесла таз, взяла из печи чугунок с тёплой водой, подлила холодной. Промерзшие ноги сразу в горячую не опускают — обжечь недолго. Устроила её ступни в воде. Она охнула и тут же стиснула зубы, а я стала растирать их, поглядывая снизу на лицо.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.