Жизнь без прикрас
Антонина Яковлевна стояла с ведром на крыльце, когда к калитке спустилась большая тёмная машина. Было утро: туман над рекой успел рассеяться, но трава ещё блестела от росы. Чистый кузов выглядел так, словно его вымыли перед самой дорогой. Водитель остановился бережно, будто боялся помять даже лопухи.
К этому дому добирались по-разному: на старых машинах с прицепами, на попутках, а то и пешком из Ольховежа, через косогор. Изредка приезжали и на таких дорогих автомобилях. Их хозяева обычно торопились в дом, не оглядываясь, словно стеснялись обращаться к деревенской знахарке.
Но этот приезжий не спешил. Обойдя машину, он открыл заднюю дверь и долго возился в салоне. Затем вынул из багажника сложенное инвалидное кресло. Прежде чем наклониться к женщине, расправил его, проверил колёса с тормозами и подушку.
— Добрались, моя девочка. Обними меня за шею… Хорошо, умница.
От такой нежности в его голосе Антонина Яковлевна поставила ведро. Мужчина поднял молодую женщину легко, как ребёнка, усадил в кресло, устроил сначала одну её ногу, потом другую. Клетчатый плед лёг на колени; он тщательно подоткнул края, отвёл с её лица светлую прядку и спрятал за ухо.
Она молчала. Под тонким белым шрамом у линии волос виднелся худой висок; на бледном лице резко обозначились скулы. Сидела женщина прямо, а взгляд её следовал за руками мужа, поправлявшими плед. Ни дом, ни хозяйку она пока не разглядывала.
— Здравствуйте, Антонина Яковлевна. Это мы вам звонили. Артём Шаповал. А здесь Марина, моя жена.
Он поднял голову, открыто улыбаясь. Мужчине было за тридцать; светлая куртка, опрятная бородка.
— Да, помню ваш звонок. Везите её сюда.
Кресло он повернул спинкой к крыльцу и, взявшись за ручки, поднял по трём ступеням. На каждой задерживался, не позволяя ему качнуться. В сенях снял шапку, а в избе оглядел печь, покрытый клеёнкой стол, пристенную лавку.
Взгляд задержался на шкатулках. Солнечный свет из окна рассыпал по ним золотые искорки: гладкие полоски тонко расщеплённой соломы складывались в птиц, цветы и колосья.
— Какая красота… Ваша работа?
— Моя.
— Марина тоже у меня рукодельничала. Вышивала. — Он опустился перед женой на корточки, взял её руку. — Верно, Мариночка? Ещё вернёшься к вышиванию, ничего.
Хозяйка принесла кружку воды и поставила на стол.
— Ну, рассказывайте, с чем приехали.
Говорил Артём. Рассказ у него выходил гладкий, без заминок, будто повторённый уже не однажды.
— Весной это случилось, в самом конце апреля. Марина одна возвращалась из областного центра. Перед Ольховежем дорога серпантином идёт — вот там она с управлением и не справилась. В кювете машина оказалась вверх колёсами. У неё два ребра сломаны, сотрясение, ещё позвоночник пострадал. Месяц пришлось в больнице провести. Сначала врачи нас обнадёживали, говорили, что чувствительность должна вернуться. Мы ждали. Потом они уже не так уверенно об этом говорили, осторожнее слова выбирали. А теперь и вовсе обещать перестали. Полгода уже, Антонина Яковлевна, полгода она не встаёт. Мы ведь не в одном месте были: в один город ездили, в другой, потом до столичной частной клиники добрались. И везде руками разводят. Говорят нам: у кого-то чувствительность возвращается, у кого-то нет, надо ждать. А чего ждать? Что ещё должно случиться, если за полгода она так и не поднялась?
Ладонь его легла на укрытое пледом колено Марины.
— Она сама про вас заговорила. Ведь Марина здешняя, из Липового Увала. Помните Раису Денисовну Сокол, которая здесь жила? Она Марине бабушкой приходилась. Наверное, знаете?
— Знаю, — ответила хозяйка, впервые посмотрев прямо на молодую женщину.
— Вот Марина несколько недель и просила к вам отвезти. Я вам откровенно скажу: не верится мне в такое лечение. Но если ей от этого легче, я на всё готов.
Марина подняла глаза — серые, спокойные. Антонине Яковлевне это спокойствие показалось чрезмерным. С таким взглядом люди берегут что-то внутри, боясь расплескать.
— А сама ты как, Марина? Есть в ногах хоть какое-нибудь чувство?
— Нет, — едва слышно ответила она.
— Ничего совсем?
— Ничего.
Муж вздохнул и поднёс её руку к губам. Знахарка немного помолчала. Потом поднялась к печи, взяла с полки сухую полынь.
— Одежда ей нужна своя, тёплая. И платок её собственный, если взяли. Вещи с собой есть, в машине?
— Конечно, я собрал. Мы хоть и на несколько часов, а всё взял.
— Тогда несите сумку. Поищите ещё один плед: ноги нельзя студить.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.