Карим ударил ладонью по стеклянной столешнице так резко, что чашка с недопитым чаем подпрыгнула и тонко звякнула о блюдце.
— Вон.
Мария стояла посреди кухни босиком, в домашнем сером платье, с полотенцем в руках. Полотенце было влажным: она только что вытерла им стол после ужина. На плите остывал рис с овощами, на подоконнике мигала лампочка зарядки от телефона, в коридоре тихо гудел кондиционер. Всё было как обычно — до той минуты, пока Карим не взял её телефон, лежавший у раковины, и не увидел уведомление из банка.
Перевод выполнен.
Он сначала не понял. Потом провёл пальцем по экрану, открыл историю операций, и лицо его начало темнеть на глазах. Не от злости даже — от оскорблённого, холодного недоумения.
— Карим, дай телефон, — тихо сказала Мария.
— Ты мне будешь ещё указывать? — он посмотрел на неё так, будто видел впервые. — Три месяца. Каждый месяц. Суммы разные. Ты воровала у меня деньги?
У Марии задрожали пальцы. Полотенце соскользнуло на пол.
— Я не воровала.
— А что это? — он ткнул экраном ей почти в лицо. — Благотворительный фонд, детский дом, ещё какой-то счёт… Это мои деньги, Мария. Мои. Не твои.
Она сглотнула. В горле стоял горячий ком, от которого хотелось закашляться.
— Я брала с карты, которую ты сам мне дал.
— Для дома, — процедил он. — Для продуктов, лекарств, одежды. Не для того, чтобы ты строила из себя святую женщину за мой счёт.
За дверью кухни мелькнула тень. Домработница Лида, которая приходила три раза в неделю, замерла в коридоре с пакетом мусора. Мария увидела её испуганные глаза и тут же отвела взгляд. Стыд накрыл её с такой силой, будто кто-то плеснул кипятком в лицо.
— Не кричи, пожалуйста, — сказала она. — Лида слышит.
Карим усмехнулся.
— Пусть слышит. Пусть все слышат. Моя жена тайно переводит деньги неизвестно кому. Может, у тебя там мужчина? Может, это не детский дом, а прикрытие?
Мария резко подняла голову.
— Не смей.
— Не смей?
