— До воскресного утра не дотянешь, — сказала женщина с тёмными глазами, и хохот людей во дворе оборвался так резко, будто кто-то перерезал невидимую струну.
Кирпа, бригадир местной шайки, застыл у нижней ступени крыльца. Его ладонь уже лежала на рукояти пистолета, пальцы привычно обхватывали металл, но вытащить оружие он не смог. Пятеро громил, которые ещё мгновение назад переговаривались, кому первому плеснуть горючее на стены старого дома, вдруг перестали улыбаться. Лица их вытянулись, побледнели, глаза забегали по сторонам.
Они приехали за мной.
Искали раненого, безоружного человека, чей изрешечённый внедорожник лежал в кювете у лесной дороги. Они были уверены, что добыча где-то рядом, что следы крови приведут их прямо к телу. Но на крыльцо вышел не я.
В дверях появилась хозяйка дома — женщина, которую местные обходили стороной, шептались за её спиной и старались не встречаться с ней взглядом. Она смотрела на Кирпу так спокойно, словно перед ней стоял не вооружённый бандит, а заблудившийся мальчишка.
— Ты пришёл за чужой смертью, — произнесла она. — А свою привёл за плечами. Тот, кого вы собирались добить, уже стал вашим судьёй. До воскресенья никто из вас не доживёт.
Они отступили. Не потому, что стали милосерднее. Не потому, что поверили в закон. Просто страх, который она вложила в эти слова, оказался сильнее их наглости.
Но боялись они не того.
Им следовало бояться не проклятия, не тёмных глаз женщины и не шёпота о её странном даре. Им следовало бояться человека, который в тот момент лежал внутри дома, сжимал зубы от боли и слышал каждое слово. Человека, вернувшегося из небытия спустя десять лет, чтобы забрать у Мороза город, построенный на крови.
Сознание возвращалось ко мне медленно, как будто я выплывал со дна мутной ледяной реки. Сначала пришёл запах — резкий, горький, густой. Жжёный спирт, сухие травы, дым старой печи и раскалённый металл. Потом я почувствовал боль. Она жила в правом плече отдельным зверем, горячим и злым, то затихала, то вгрызалась глубже, заставляя дыхание сбиваться.
Я открыл глаза.
Надо мной нависал низкий деревянный потолок. В щели между потемневшими досками сидели тени. На маленьком столе у стены дрожало пламя керосиновой лампы, и от этого весь мир вокруг казался зыбким, ненастоящим. Я лежал на жёстком топчане. Под спиной — грубая ткань, под головой — свёрнутый тулуп. Справа, под повязкой, пульсировала рана, напоминавшая о вчерашней ночи, о трассе, о фарах в зеркале и очередях, прошивавших кузов машины.
Меня звали Андрей Левчук. Мне было сорок два. В кругах, куда не заглядывали газетчики и где люди редко доживали до старости, меня когда-то знали под кличкой Князь.
Не за кровь, не за происхождение и не за смешную тягу к величию. Просто в годы, когда привычный порядок трещал, деньги меняли хозяев быстрее, чем люди успевали понять их цену, а вопросы решались битами, утюгами и паяльниками, я предпочитал совсем иные методы. Не кричал. Не размахивал оружием. Носил хорошие костюмы, говорил тихо и всегда считал на несколько ходов дальше остальных.
Ко мне приходили, когда кровь уже лилась слишком широко и кто-то должен был остановить бойню. Я был не святым и не судьёй в белой мантии. Я просто устанавливал правила там, где правила перестали существовать. У меня был свой закон: не трогать мирных, не лезть в торговлю тем, что убивает людей изнутри, и никогда не оставлять предательство без ответа.
Моя прежняя жизнь оборвалась десять лет назад.
Тогда рядом со мной был Роман Снигирь. Кличка — Мороз. Мы начинали вместе. Служили в одном подразделении, спали в одной палатке, ели из одной жестянки, вытаскивали друг друга из таких передряг, после которых люди либо становятся братьями, либо навсегда замолкают. Мы стали почти братьями.
А потом появились деньги.
Сначала небольшие, потом большие, потом такие, от которых у слабого человека мутнеет взгляд. Мороз хотел всего и сразу. Хотел рынки, склады, подпольные цеха, стоянки, рестораны, людей, власть, страх. Ему казалось, что город должен лечь к его ногам, потому что он достаточно жесток, чтобы заставить его лечь.
Я пытался остановить его. Говорил, что жадность — плохой двигатель. Что за чертой, к которой он подошёл, начинается война, где не останется победителей. Он слушал, кивал, даже улыбался. Делал вид, что понимает.
Спорить он не стал. Он ударил в спину.
В тот вечер я возвращался домой. Там меня ждала Мария. Ей было двадцать восемь. Светлая, смешливая, с привычкой читать вслух строчки из книг, когда думала, что я не слушаю. Она была единственным чистым местом в моей тёмной жизни, островом, который я оберегал так отчаянно, как умел.
Мороз знал, что в открытом столкновении ему меня не взять. Поэтому его люди приехали раньше.
Я опоздал на пятнадцать минут.
Всего на пятнадцать.
Я не стану мысленно возвращаться в ту квартиру слишком подробно. Есть воспоминания, которые нельзя разворачивать, как старые письма. Бумага крошится в руках, а вместе с ней крошится и то, что удерживает человека на ногах. Скажу только: в ту ночь Мороз забрал у меня всё. Не только жену. Не только дом. Он выжег само место, где во мне ещё оставалось что-то живое.
Меня ждали в засаде. Я получил две пули, но ушёл. Не знаю, как. Может, ненависть тащит лучше любой силы. Может, смерть просто не захотела брать меня тогда, потому что знала: я ещё не сделал того, ради чего был оставлен.
Я исчез….
