Для всех — умер.
Десять лет я жил под чужими именами. Работал на севере, в портах, на складах, в местах, где люди не задают лишних вопросов, если ты умеешь молчать и держать слово. Я копил деньги, собирал сведения, запоминал фамилии, клички, привычки, слабые места. Не торопился. Месть, если уж ей суждено случиться, не должна быть горячей вспышкой. Её надо выдержать в холоде, пока она не станет твёрже льда.
Накануне я вернулся.
Пересёк границу дальнего района на неприметной машине, никому не сообщив, где и когда появлюсь. Но один из старых контактов оказался гнилым. Мороз узнал. У моста, где дорога сужалась между оврагом и бетонной опорой, меня ждали три машины.
Они перекрыли проезд. Фары ударили в лобовое стекло. Потом началась стрельба.
Я ударил по газу, протаранил одну машину, сбросил её в сторону и вырвался из кольца. За мной гнались долго, почти до самого леса. Пули били по кузову, стекло крошилось, металл звенел, как проклятый колокол. Одна пуля пробила дверь и вошла в плечо.
Я свернул на старую лесную дорогу, машину занесло на грязи. Последнее, что помню, — тёмные стволы деревьев, кувырок, удар и вкус крови во рту.
Теперь я лежал в чужом доме и слушал, как потрескивает фитиль лампы.
Женщина появилась бесшумно. Я заметил её только тогда, когда она уже стояла рядом. В руках — металлический таз, бутылка мутного спирта и охотничий нож с тёмным от огня лезвием.
— Не дёргайся, — сказала она низким голосом. В нём была лёгкая хрипота, будто она много лет разговаривала с ветром. — Пуля глубоко. Начнёшь биться — хуже будет.
Я поднял взгляд. В её глазах не было жалости. И страха тоже не было. Только ровная уверенность человека, который уже видел чужую боль и знает, что с ней делать.
— Работай, — выдавил я.
Она плеснула спирт прямо на рану.
Мир ослеп на секунду. Боль взорвалась белым светом, прошила тело до пяток. Я вцепился левой рукой в край топчана так, что ногти вошли в дерево. Ни звука. Ни стона. Только дыхание сорвалось, стало рваным, тяжёлым.
Перед глазами стояло лицо Мороза. Его спокойная улыбка. Самодовольный взгляд. Он всегда был уверен, что успел похоронить меня.
Эта ненависть держала лучше любого наркоза.
Женщина работала медленно, без суеты. Нож входил в ткань, пальцы её двигались точно, почти бережно. За окном по крыше стучал дождь, где-то в печи осыпались угли, и в этой тесной комнате оставались только боль, запах спирта и её тихое дыхание.
Наконец раздался короткий металлический звон. Пуля упала на дно таза.
Женщина снова обработала рану, приложила к плечу тёплый компресс из растёртых трав. От них пахло полынью, дымом и горькой землёй. Потом туго перебинтовала плечо чистым полотном.
— Жить будешь, — сказала она, вытирая руки. — Если жар не возьмёт. Меня зовут Мирослава.
— Андрей, — ответил я, едва шевеля губами.
— Спи, Андрей. До утра тебя здесь не найдут. А утром будем думать.
Я закрыл глаза и провалился в вязкий сон, где не было ни лиц, ни слов — только тёмный коридор прошлого и пятнадцать минут, которых мне не хватило, чтобы спасти Марии жизнь.
Утро пришло тихо.
Дождь прекратился. Через маленькое окно просачивался тусклый серый свет. В доме пахло сырой древесиной, печным дымом и сушёными травами. Я открыл глаза и прислушался к себе. Плечо болело, но иначе. Не рвало изнутри, не жгло лихорадочным огнём. Мирослава знала своё дело.
Я приподнялся на локте. Комната была бедной, но в ней не было запустения. Всё стояло на своих местах. Чистая лавка, старый стол, выскобленный до светлых полос, пучки трав под потолком, железная печь в углу, несколько потемневших образков без дорогих украшений. Моя куртка висела на стуле у печи, отчищенная от грязи и крови настолько, насколько это было возможно.
Я сел. Пол ушёл из-под ног волной. Голова закружилась, во рту пересохло. Потеря крови, бессонная ночь, тридцать часов без нормальной еды — тело предъявляло счёт.
И именно в этот момент снаружи донёсся звук моторов.
Я замер…
