Вечер медленно стекал по стеклу огромного окна, окрашивая комнату густым красноватым светом. Город за ним уже начинал растворяться в сумерках: крыши темнели, фонари вспыхивали один за другим, а последние полосы заката ложились на белую простыню так ровно, будто кто-то аккуратно провёл по ней кистью.
Я вошла почти бесшумно. Поставила сумку на диван, сняла пальто и несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к дому. Внизу, кажется, звякнула посуда. Где-то в коридоре тихо работал увлажнитель воздуха. А здесь, в спальне, как всегда, пахло стерильностью, лекарствами, влажными салфетками и тем резким больничным холодом, который за шесть лет въелся в стены, шторы, мебель и, казалось, в саму мою кожу.
На кровати лежал Данило.
Мой муж.
Когда-то он входил в комнату так, что всё пространство будто оживало: смеялся громко, спорил азартно, размахивал руками, строил планы, раздражал меня своей самоуверенностью и в ту же минуту заставлял улыбаться. Теперь он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, под тонким одеялом. Грудь приподнималась равномерно, в такт аппаратам. Лицо оставалось красивым, почти спокойным, только это спокойствие давно уже стало для меня не утешением, а бездонной ямой, в которую я каждый день заглядывала и каждый день боялась сорваться.
Я подошла ближе, села на край кровати и поправила прядь волос у его виска. Кончики пальцев машинально скользнули по лбу, как делали это сотни, тысячи раз. Иногда мне казалось, что именно этот жест удерживает меня от окончательного отчаяния. Я возвращалась с работы, заходила к нему, касалась его лица и убеждала себя: я не одна. Он здесь. Пусть молчит, пусть не отвечает, пусть не видит меня — но он здесь.
Шесть лет назад авария перечеркнула нашу жизнь. Врачи говорили осторожно, будто боялись ранить меня словами, хотя рана уже была такой глубокой, что ни одна формулировка ничего бы не изменила. Вегетативное состояние. Тяжёлое поражение. Прогноз неблагоприятный. Дальше были больницы, консилиумы, дорогие обследования, аппараты, сиделки, документы, счета, бесконечные подписи и чужие сочувственные взгляды.
Все вокруг восхищались мной. Называли сильной, верной, почти святой. Говорили, что не каждая женщина пожертвовала бы молодостью, карьерой, личной жизнью ради мужа, который уже никогда, возможно, не сможет назвать её по имени. Я молча принимала эти слова и улыбалась устало. Никто не знал, что по ночам, когда дом замирал, я садилась у его кровати и иногда ненавидела не его, а эту неподвижную, бесконечную жизнь, в которой не было ни будущего, ни конца.
Я наклонилась, чтобы поцеловать Данило в лоб. Так я делала всегда, возвращаясь домой: будто оставляла на его коже знак, что я рядом, что жена вернулась, что он не забыт. Но в тот миг, когда моё лицо оказалось у его шеи, я вдруг застыла.
Запах…
