Холод был такой, что легкие отказывались работать. Не было ни крика, ни мысли, ни даже страха. Было только это.
Черная вода, принявшая ее тело как нечто само собой разумеющееся, и течение, которое сразу же, без промедления, повлекло ее прочь от моста, от берега, от той жизни, которую она знала.
За секунду до того, как Катерина Олеговна Бондаренко ударилась о воду, она успела услышать его голос. Не крик, а почти спокойный, выдохнутый с облегчением голос: «Наконец-то я от тебя избавлюсь».
Именно это она и запомнила. Не удар ладонями в спину, не ощущение пустоты под ногами, не свист осеннего воздуха в ушах. А эти семь слов, произнесенных голосом человека, который восемь лет называл ее своей женой.
Олег Бондаренко всегда умел говорить именно то, что нужно, именно тогда, когда нужно. Это было его главным талантом: не деловая хватка, не умение выстраивать схемы, даже не обаяние, которым он умело пользовался на переговорах. Главным его талантом было знание нужного момента.
И этот момент — темный деревянный мост над рекой, полночь, ни единого свидетеля, жена, стоящая у перил и смотрящая на воду, — он выбрал с обычной своей точностью. Катя не утонула по причине, которую Олег не мог предусмотреть. Он не знал, что она умеет плавать так, как умеют люди, прошедшие серьезную подготовку, а не просто освоившие несколько стилей в бассейне районного центра.
Двенадцать лет в следственных органах — это не только работа с уликами и протоколами. Это ежегодные нормативы, включавшие в том числе и плавание в открытой воде. Она никогда не говорила об этом Олегу, незачем было.
Падение с моста изменило траекторию. Она зацепилась левым боком за нижнюю перекладину ограждения, что развернуло ее в воздухе и не дало войти в воду вертикально. Удар был жестоким, выбил воздух из легких, но голова осталась цела.
Течение подхватило ее мгновенно, быстрое, холодное, безразличное. Она не боролась с ним, а двигалась вместе с ним, постепенно приближаясь к берегу, работая руками ровно настолько, чтобы удерживаться на поверхности. Правая рука нащупала что-то твердое: толстую корягу, намертво застрявшую в иле у берега, метрах в двухстах ниже по течению от моста.
Катя вцепилась в нее и не отпускала, пока не поняла, что стоит на дне, по грудь в воде, а берег в двух шагах. Она выбралась сама, легла на мокрую траву, раскашлялась, прижала ладонь к левому боку. Ей казалось, что ребра целы, но в боку саднило так, словно по ним прошлись доской.
Рука, которой она зацепилась за ограждение, была рассечена, кровь мешалась с речной водой и уходила в землю. Она лежала и смотрела в черное небо над осенним берегом и думала только об одном: он знал, он давно знал, что она что-то поняла, иначе зачем торопиться? Василий Иванович Савчук возвращался с ночной рыбалки, когда его фонарь выхватил из темноты неподвижную фигуру на берегу.
Он не закричал, не бросился бежать, только ускорил шаг, поставил ведро на землю и опустился рядом на колено, пощупал пульс, убедился, что она дышит, снял куртку и накрыл ее, не раздумывая. — Живая? — спросил он. — Живая, — ответила она.
Больше он в ту ночь ничего не спрашивал. Василий Иванович жил в этой деревне всю свою жизнь, если не считать двух лет армейской службы и одной зимы в городе, куда его занесло за компанию с приятелем и откуда он вернулся с твердым убеждением, что городская жизнь устроена неправильно. Ему было 68 лет, он овдовел 7 лет назад, дочь жила в другом городе и звонила по воскресеньям.
Изба его стояла на отшибе в полукилометре от центра деревни, он сам так хотел, чтобы не слышать соседских разговоров. По характеру он был человеком немногословным, наблюдательным и в высшей степени надежным. Качество, которое в нем немедленно распознала Катя, как только пришла в себя настолько, чтобы вообще что-либо распознавать.
Он перенес ее в избу на руках, она была легкой, а он, несмотря на возраст, оставался крепким. Разжег печь, принес сухую одежду покойной жены, вышел из комнаты, пока она переодевалась, и поставил чайник. Когда она вышла к столу, закутанная в старый шерстяной платок, он молча поставил перед ней кружку с горячим чаем и придвинул варенье, темное, густое, из лесной смородины.
— Тебя искать будут? — спросил он наконец. Катя обхватила кружку обеими руками и долго молчала. — Наверное, нет, — сказала она.
— Те, кто хотел бы найти, думают, что я утонула. — Он кивнул, спрашивать дальше не стал. Встал, достал из буфета чистую тряпицу, обработал рану, аккуратно, без лишних движений, перевязал.
Сказал, что завтра посмотрит еще, и ушел спать, предоставив ей раскладушку у печи и кота Рыжика, который немедленно пристроился у нее в ногах с видом человека, привыкшего решать, где он будет спать. Катя не спала до рассвета. Лежала, смотрела в деревянный потолок и думала.
Она думала о том, что Олег выбрал это место не случайно. Деревня давно имела дурную репутацию. За последние десять лет здесь бесследно пропало несколько человек…
