Сначала я даже не поняла, что именно меня остановило. В комнате было всё то же: спиртовой раствор, чистое бельё, слабый аромат детского геля, которым я обмывала Данило, потому что его кожа стала слишком чувствительной. Но поверх привычной стерильности лежал другой запах — тёплый, тяжёлый, дорогой. Мужской парфюм. Не резкая дешёвая туалетная вода, а глубокий, уверенный аромат с древесной горчинкой, каким пользуются люди, которые любят производить впечатление.
Я медленно выпрямилась.
Ноздри уловили ещё одну тонкую, но неприятную ноту — сигаретный дым. Не запах табака от одежды человека, прошедшего мимо курильщика, а тот самый застарелый след, который остаётся на коже и волосах после недавно выкуренной сигареты.
Я смотрела на мужа и не могла пошевелиться.
Данило шесть лет не вставал с кровати. Он не мог говорить, не мог повернуть голову, не мог взять в руку стакан. Он не мог курить. Он не мог пользоваться парфюмом. Даже если бы кто-то распылил аромат в комнате, запах не лёг бы так отчётливо на его шею.
Я заставила себя вдохнуть ровнее. Наверное, заходил врач. Или техник. Или кто-то из службы оборудования. Наверное, я просто устала. В последнее время на работе всё сыпалось одно за другим, и голова постоянно гудела от напряжения. Но тут же возникла другая мысль: личный врач Данило, Мирослава, женщина. Медбрат, который иногда приходил менять расходники, был тихим пожилым мужчиной и пах обычным мылом, а не дорогим сандалом. Охрана у ворот не сообщала о посетителях. Дом был под камерами.
Я отступила на шаг, потом ещё на один. Слишком нелепо. Слишком дико.
Чтобы не стоять посреди комнаты с этим чужим запахом в голове, я пошла в ванную, набрала тёплой воды и вернулась к привычному вечернему уходу. Я никогда полностью не передоверяла это Валентине, нашей помощнице. Она могла менять постель, готовить, убирать, следить за расписанием лекарств, но тело мужа я старалась обтирать сама. Наверное, это было моё упрямое, бессмысленное доказательство любви. Или попытка убедить себя, что между нами ещё осталось что-то человеческое.
Я осторожно сняла с него рубашку, протёрла плечи, грудь, руки, перевернула его боком, проверила кожу. Данило лежал спокойно, как всегда. Ни один мускул на его лице не дрогнул. И всё же теперь это спокойствие показалось мне не безжизненным, а каким-то пугающе закрытым.
Когда я закончила, собрала полотенца и бельё в корзину и спустилась в прачечную. Внизу было тепло, пахло борщом и выпечкой. Валентина хлопотала на кухне, что-то напевала себе под нос. Её присутствие всегда успокаивало меня. Полная, простая, с добрым лицом и тяжёлыми руками, она появилась у нас почти сразу после выписки Данило из больницы. За эти годы она стала не просто помощницей — скорее молчаливой опорой, человеком, который видел мою усталость без лишних слов.
Я поставила корзину на стол в прачечной и начала сортировать вещи. Обычно там было одно и то же: медицинские пелёнки, полотенца, свободные хлопковые шорты, которые удобно снимать и надевать при уходе, иногда простыня. Я знала каждую складку этого белья. Знала, какую ткань покупала, какие резинки не натирают кожу, какие полотенца лучше впитывают воду.
И вдруг пальцы наткнулись на что-то совсем другое.
Ткань была гладкой, плотной, эластичной. Я нахмурилась, потянула вещь из-под полотенца — и на несколько секунд перестала дышать.
В руках у меня оказались мужские боксеры. Бордовые, дорогие, явно не из тех, что покупают лежачему больному. Облегающие, модные, почти вызывающие. Данило не мог носить такое бельё. Оно было бы неудобным, тесным, бессмысленным для человека, который не контролирует тело и нуждается в постоянной гигиене.
Я поднесла находку ближе и почувствовала, как желудок болезненно сжался. Вещь была не просто чужой. Она была использованной…
