— он шагнул ближе. От него пахло дорогим парфюмом и сигаретным дымом, хотя дома он никогда не курил. — Ты три месяца лгала мне, а теперь говоришь мне “не смей”?
— Я хотела объяснить.
— Когда? Когда я найду пустой счёт? Когда мне позвонят из банка? Когда мои партнёры начнут смеяться, что меня обирает собственная жена?
Она закрыла глаза на секунду. Ей хотелось сказать всё сразу: про письмо, про мальчика, про родинку над бровью, про старую фотографию, которую она нашла между страницами его забытого ежедневника. Но каждое слово казалось слишком опасным. Она сама не до конца понимала, на что наткнулась. Только чувствовала: если сказать сейчас, в этом крике, он не услышит.
— Это ребёнок, — выдохнула она. — Мальчик. Ему нужна помощь.
— У нас своих детей нет, — холодно сказал Карим. — Зато ты нашла чужого.
Эти слова ударили больнее всего.
Мария вздрогнула так, будто он коснулся открытой раны. Три года брака. Два выкидыша. Одна неудачная попытка лечения, после которой она неделю не вставала с кровати. Молчание врачей, белые стены кабинетов, аккуратные слова “пока не получилось”, его сжатая челюсть, её ночные слёзы в ванной, включённая вода, чтобы он не слышал.
— Карим…
— Молчи.
Он вышел из кухни. Через минуту вернулся с её сумкой, пальто и небольшим чемоданом, который они обычно брали в короткие поездки. Чемодан был пустой. Он бросил его к её ногам.
— Собирайся.
Лида в коридоре тихо ахнула.
Мария посмотрела на чемодан, потом на мужа.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Сейчас ночь.
— У тебя есть подруги. Родня. Детские дома, которым ты так щедро помогаешь.
— Ты не понимаешь…
— Я всё понял.
Он прошёл в спальню. Мария услышала, как он открывает шкаф, как шуршат вешалки. Потом на пол в коридоре полетели её вещи: джинсы, тёплый свитер, бельё, косметичка, коробка с документами. Всё это выглядело ужасно жалко на светлом мраморном полу их просторной квартиры, где каждая вещь была подобрана дизайнером, а она сама до сих пор иногда чувствовала себя гостьей.
Лида наклонилась, чтобы поднять свитер, но Карим резко сказал:
— Не трогай.
Домработница отступила.
Мария медленно присела и стала складывать вещи в чемодан. Руки не слушались. Молния косметички заела, паспорт выпал из коробки и раскрылся на странице с её фотографией: молодая женщина с мягким лицом, ещё не уставшая, ещё не знающая, как может болеть любовь.
— Карим, — сказала она, не поднимая головы, — дай мне хотя бы объяснить завтра. Когда ты успокоишься.
— Завтра я заблокирую карту, — ответил он. — А сейчас ты уходишь.
Она застегнула чемодан. Встала. Сердце стучало где-то в горле. Ей было страшно не потому, что она оставалась без денег или без квартиры. Ей было страшно от того, как быстро дом перестал быть домом.
В прихожей она надела сапоги. Один никак не попадал на пятку, и она, униженная этим нелепым движением, чуть не расплакалась. Лида всё-таки подошла, молча подала ей шарф. Их пальцы соприкоснулись, и Мария почувствовала, что у женщины тоже дрожат руки.
— Спасибо, — прошептала Мария.
Карим стоял у двери. Лицо его было каменным.
— Ключи.
Мария застыла.
— Что?
