— Ключи от квартиры. И от машины.
Она вынула связку из сумки. На кольце болтался маленький деревянный ангелок, которого она купила на ярмарке в первый месяц их брака. Карим тогда смеялся, говорил, что такие вещи приносят уют. Теперь он снял ключи, а брелок бросил ей обратно.
— Сувениры можешь оставить себе.
Мария поймала ангелка в ладонь. Острый край крыла впился в кожу.
Дверь за ней закрылась тихо. Не хлопнула. И от этого стало ещё страшнее.
В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Бледная, растрёпанная, с красными глазами. Женщина, которую только что выставили из дома. Чемодан стоял рядом, его колесико было вывернуто набок и неприятно скрипело, когда лифт дёргался между этажами.
На улице шёл мелкий дождь. Поздний вечер пах мокрым асфальтом, бензином и чужими окнами. Мария достала телефон. Экран был треснут у края — она даже не помнила, когда это случилось. Контакты расплывались перед глазами.
Она могла позвонить Ольге. Но Ольга жила с двумя детьми в однокомнатной квартире и месяц назад сама просила у неё в долг. Могла позвонить тёте Наталье, но та сразу сказала бы: “Я же предупреждала, чужая семья — тёмный лес”. Могла вызвать такси в гостиницу, но после переводов на карте оставалось совсем немного.
И тогда она набрала номер, который за последние недели выучила наизусть.
— Мария Сергеевна? — ответил женский усталый голос. — Это вы?
— Анна Викторовна… простите, что поздно. Я… мне нужно поговорить.
На другом конце помолчали. Потом заведующая детским домом спросила:
— Что-то с переводом?
— Нет. То есть да. Муж узнал.
— Понимаю.
Мария стояла под козырьком подъезда, прижимая телефон к уху так крепко, что заболела рука.
— Мне некуда идти до утра.
Анна Викторовна не стала задавать лишних вопросов.
— Приезжайте. Дежурная пустит. Комната для волонтёров свободна. Адрес помните?
— Помню.
Такси ехало почти сорок минут. Водитель оказался молчаливым пожилым мужчиной. Он только один раз взглянул на неё в зеркало, когда она всхлипнула, и сразу убавил радио. За окном проплывали ночные витрины, остановки, редкие прохожие под зонтами. Город не замечал её беды. Он жил дальше: кто-то покупал хлеб, кто-то курил у подъезда, кто-то смеялся на парковке.
Детский дом стоял за высоким забором в тихом районе, где вечером было особенно пусто. Дежурная женщина в вязаной кофте открыла калитку, сонно посмотрела на чемодан, но ничего не спросила. Провела Марию по коридору с выцветшими стендами, рисунками детей и запахом каши, хлорки и старого линолеума.
Комната для волонтёров была маленькой: железная кровать, шкаф, стол, чайник, две кружки. На подоконнике стоял горшок с засохшей геранью.
Мария села на край кровати и только тогда расплакалась. Не красиво, не тихо, а так, что сгибалась пополам, закрывала рот ладонью и всё равно не могла остановиться. Ей казалось, что вместе со слезами из неё выходит всё: годы терпения, надежда, страх, любовь к человеку, который сейчас, возможно, спокойно наливает себе воду в их кухне.
Утром её разбудил детский смех за стеной. Сначала она не поняла, где находится. Потом увидела чемодан у двери, пальто на стуле и вспомнила.
Анна Викторовна пришла в половине восьмого. Невысокая, с короткими седыми волосами и быстрыми внимательными глазами. В руках она держала чашку чая и пакет с булочками.
— Ешьте, — сказала она.
Мария покачала головой.
— Не могу.
— Надо.
Она поставила чай на стол и села рядом. Некоторое время они молчали. За дверью кто-то бежал по коридору, воспитательница строго сказала: “Не носимся”, потом опять раздались шаги.
— Он выгнал меня, — наконец произнесла Мария.
— Из-за переводов?
