— Да.
— Вы ему рассказали про Артёма?
Мария сжала пальцы.
— Нет.
Анна Викторовна внимательно посмотрела на неё.
— Почему?
— Потому что я не уверена. Потому что это… слишком страшно. Потому что если я ошиблась, я разрушу всё окончательно. А если не ошиблась…
Она не договорила.
Анна Викторовна поднялась, подошла к шкафу и достала тонкую папку с завязками.
— Я не имею права давать вам документы ребёнка. Вы это знаете.
— Знаю.
— Но вы и не просили. Вы просто помогали оплатить обследование, лекарства, занятия. И спрашивали только о его самочувствии.
Мария кивнула.
— Я увидела его в отчёте фонда. Случайно. У него лицо…
— Похожее?
Мария закрыла глаза.
Перед ней снова возникла фотография: мальчик лет восьми, худой, темноволосый, с серьёзным взглядом. На снимке он стоял возле окна игровой комнаты, держа в руках конструктор. Над правой бровью — маленькая тёмная родинка. Такая же, как у Карима. Та же форма глаз. Тот же упрямый изгиб губ, когда он сдерживает слёзы.
Сначала Мария подумала, что это совпадение. Но потом вспомнила старый снимок, найденный в Каримовом ежедневнике: молодая женщина с ребёнком на руках. Снимок был потёртый, уголок надорванный. На обороте неровным почерком было написано: “Не забывай нас. А.” Карим тогда резко вырвал фотографию у неё из рук и сказал, что это ошибка, чужая вещь, попавшая к нему случайно.
Через неделю она впервые перевела деньги в фонд.
— Вы сказали, что мальчика зовут Артём, — прошептала Мария. — И что мать умерла пять лет назад.
— Да.
— А отца в документах нет?
Анна Викторовна медленно опустила взгляд на папку.
— В графе прочерк.
— Но там есть старые медицинские записи?
— Есть. И есть фамилия матери. Анна Кравец.
Мария почувствовала, как холод пробежал по спине. На старой фотографии на обороте была буква “А”.
— Он никогда не говорил мне о ней.
— Может, боялся. Может, не знал о ребёнке. Может, знал и сбежал. Я не могу судить.
Мария резко встала и подошла к окну. Во дворе дети шли парами к маленькой площадке. Один мальчик отделился от группы, остановился у качелей и стал завязывать шнурок. Тёмные волосы падали ему на лоб. Он поднял голову, будто почувствовал взгляд, и посмотрел прямо на окно.
Мария отступила.
— Это он?
— Да.
Сердце у неё болезненно сжалось.
Артём был меньше, чем казался на фотографии. Тонкая шея, куртка великовата, рукава почти закрывали ладони. Он не улыбался. Другие дети толкались, спорили, тянули воспитательницу за рукав, а он стоял чуть в стороне и наблюдал. В его неподвижности было что-то взрослое, слишком тяжёлое для восьмилетнего ребёнка.
— Он хороший мальчик, — тихо сказала Анна Викторовна. — Умный. Закрытый. Очень боится, что его снова бросят.
Мария отвернулась от окна.
— Снова?
Заведующая устало провела ладонью по лицу.
— Его мать болела. Долго. Перед смертью она пыталась найти какого-то мужчину. Писала письма, звонила. Потом её соседка принесла нам пакет с вещами ребёнка и сказала, что мать просила сохранить одну фотографию. Но фотографии в пакете не оказалось. Только пустой конверт.
Мария медленно села на стул.
— Конверт?
— Старый, коричневый. Без адреса. С отпечатком от снимка внутри.
Она вспомнила ежедневник. Тот самый снимок. Значит, фотография всё-таки дошла до Карима. Или кто-то принёс её ему.
— Анна Викторовна, — Мария подняла глаза, — можно я сегодня побуду здесь? Помогу на кухне, с детьми, с чем угодно.
— Можно. Но от себя не убежите.
— Я знаю.
Она позвонила Ольге только ближе к обеду. Подруга приехала через час, с пакетом вещей и лицом человека, который уже готов ругаться за неё со всем миром. Увидев Марию, Ольга крепко обняла её в коридоре, не обращая внимания на проходящих детей.
— Я его убью, — сказала она ей в волосы.
— Не надо.
— Тогда покалечу.
Мария впервые за сутки почти улыбнулась.
Ольга привезла тёплую кофту, зарядку, немного наличных и контейнер с сырниками.
— Ты поедешь ко мне, — сказала она. — Диван маленький, дети шумные, но зато никто не выставит тебя ночью.
— Я не могу пока.
— Почему?
