— Только воскресенье, с двух до пяти, — сказал Андрей, даже не посмотрев на меня.
Он стоял в дверях своей квартиры в домашних серых штанах и белой футболке, на груди которой темнело пятно от кофе. За его спиной пахло жареным луком, новым паркетом и каким-то резким цветочным освежителем. Раньше в этой квартире пахло иначе: Машиными духами, детским кремом, яблочным пирогом, который она пекла по субботам, хотя никогда не умела красиво защипывать края.
Теперь Маша лежала уже восемь месяцев на городском кладбище, а я стояла на пороге ее бывшего мужа и просила не денег, не квартиры, не помощи. Я просила увидеть внука.
— Андрей, я же не чужая ему, — тихо сказала я. — Я бабушка. Он ко мне привык. Ты сам знаешь, сколько он у нас ночевал, пока Маша работала.
Андрей наконец поднял глаза. В них не было ни злости, ни боли. Только усталое раздражение, будто я пришла не за живым ребенком, а за старой кастрюлей, которую пора было выбросить.
— Я уже сказал, Ольга Петровна. У нас теперь свой режим.
Слово «у нас» он произнес особенно твердо.
Из глубины квартиры послышался тонкий детский голос:
— Баба Оля пришла?
У меня внутри все оборвалось. Я машинально шагнула вперед, но Андрей перегородил проход плечом.
— Артем, иди в комнату, — бросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу к бабе Оле!
В коридоре мелькнула светлая макушка, потом мальчик выскочил из-за угла в полосатых носках, в которых одна пятка уже была протерта. Мой Артемка. Похудевший, вытянувшийся, с синяками под глазами и чужой короткой стрижкой, от которой торчали вихры. Он увидел меня и заулыбался так широко, что у меня защипало в носу.
— Бабушка!
Он кинулся ко мне, но Андрей поймал его за плечо.
— Мы договаривались, — сказал он сквозь зубы.
— Пап, ну я только обниму…
За спиной Андрея появилась женщина. Высокая, худая, с идеально гладкими темными волосами, собранными на затылке. На ней был светлый костюм, как у ведущих в утренних передачах, и мягкие тапочки с пушком. Она улыбнулась мне так, будто мы встретились на лестнице после приятного соседского чаепития.
— Здравствуйте, Ольга Петровна. Я Светлана.
Я знала, кто она. Андрей привел ее в дом через три месяца после похорон Маши. Сначала говорил: «помогает с Артемом», потом: «мы взрослые люди», потом: «ребенку нужна мать». И вот теперь эта женщина стояла в Машиной квартире, возле Машиного зеркала, где еще оставалась маленькая царапина от Артемкиной машинки, и называла себя Светланой, будто ничего особенного не произошло.
— Здравствуйте, — выдавила я.
Артем смотрел то на меня, то на отца, и нижняя губа у него дрожала.
— Можно он со мной хотя бы сегодня погуляет?
