— спросила я. — Я суп ему сварила. Котлеты. Он любит.
Светлана чуть наклонила голову.
— Мы не против вашего общения. Просто Артему сейчас нужна стабильность. Он и так пережил травму.
Я не сразу поняла, что она говорит о смерти моей дочери так ровно, как о простуде.
— Стабильность, — повторила я. — Это когда ребенка от бабушки отрезают?
Андрей резко выдохнул.
— Не начинайте. Маша сама во многом виновата, что у Артема теперь проблемы с привязанностью.
В висках у меня стукнуло.
— Что ты сказал?
Он отвел взгляд, но уже не отступил.
— Я сказал то, что сказал. Не надо делать из нее святую. Она была нервная, истеричная. Вы это знаете.
Я почувствовала, как пальцы на ручке сумки немеют. Нервная. Истеричная. Моя Маша, которая после развода с ним тихо плакала в ванной, чтобы Артем не слышал. Моя Маша, которая три года одна тянула ипотеку, работу, кружок по рисованию, больничные, родительские чаты и его вечные обещания «в следующий месяц точно помогу».
— Ты при ней так не говорил, — прошептала я.
— При ней много чего нельзя было говорить.
Светлана мягко положила руку ему на локоть.
— Андрей, не надо. Ольга Петровна тоже в горе.
Мне вдруг стало невыносимо от ее голоса. От этой гладкости. От ее руки на его рукаве. От того, как Артем тихо сжал край футболки отца, ожидая, чем закончится разговор взрослых.
— Артем, — сказала Светлана уже ему. — Бабушка придет в воскресенье. Мы же обсуждали.
— Но сегодня тоже воскресенье, — пробормотал он.
На секунду в коридоре стало так тихо, что я услышала, как на кухне щелкнул чайник.
Светлана улыбнулась уже не так тепло.
— Сегодня у нас семейный день.
Семейный.
Я стояла и понимала, что сейчас закричу. Не смогу сдержаться. Скажу что-нибудь такое, после чего они действительно захлопнут дверь и больше не пустят меня даже на лестницу. Поэтому я присела на корточки прямо у порога, протянула руки и сказала:
— Иди ко мне, мой хороший.
Андрей не успел удержать. Артем рванулся и вжался в меня всем телом. У него пахли волосы чужим шампунем. Не тем ромашковым, который покупала Маша, а сладким, взрослым. Он так крепко обнял меня за шею, что я почти задохнулась.
— Баба Оля, ты придешь? Правда?
— Приду, — сказала я ему в макушку. — Обязательно приду.
— Каждое воскресенье?
Я подняла глаза на Андрея.
— Каждое воскресенье.
Андрей смотрел куда-то в сторону. Светлана стояла за его плечом и медленно поглаживала пальцем серебряный браслет на запястье.
Дверь закрылась передо мной тихо. Без хлопка. Но у меня было ощущение, что она захлопнулась прямо внутри груди.
В тот вечер я долго сидела на кухне. На столе остывали котлеты, которые Артем так и не попробовал. На подоконнике лежала его старая варежка с оторванным большим пальцем. Он забыл ее еще зимой, когда Маша была жива, а я все не могла выбросить. За окном темнел двор, внизу кто-то хлопал дверцей машины, собака тянула поводок, у подъезда курил сосед Николай.
Телефон лежал рядом. Я несколько раз открывала переписку с Машей. Последние сообщения были простые, бытовые.
«Мам, купи Артему носки, если увидишь недорогие».
«Я задержусь, забери его из садика».
«Не ругайся с Андреем, пожалуйста. Потом мне хуже».
Последнее сообщение я перечитывала чаще всего. Оно было отправлено за два дня до аварии. Тогда я злилась на Машу: почему опять «не ругайся», почему все надо сглаживать, почему она до последнего боялась вывести Андрея на прямой разговор об алиментах и разделе платежей. А теперь этот короткий текст жил во мне, как заноза.
«Потом мне хуже».
Я не знала, что именно было ей хуже. Не успела спросить. Маша погибла утром в дождь, когда ехала на работу. Обычная скользкая дорога, чужой занос, удар сбоку. Мне потом говорили: мгновенно. Не мучилась. Будто это должно было утешить….
