Савельич шел к небольшому сельскому магазину неторопливо, но с каждым шагом хмурился все сильнее. У самого входа, как назло, снова собралась привычная компания местных любительниц чужих бед и семейных тайн. Стояли, будто дел у них дома вовсе не водилось, и с видимым удовольствием перебирали чужие жизни, как старые тряпки в сундуке.
Савелий терпеть не мог таких разговоров. От их приглушенного шепота, от быстрых взглядов исподлобья у него всякий раз внутри что-то сводило от раздражения. Хорошо еще, что в последние годы он почти перестал с ними сталкиваться. Когда ему предложили перебраться в сторожевой домик у леса и следить за порядком в угодьях, он согласился сразу, даже не сделав вида, что раздумывает. Одинокому человеку, которому нечего терять, выбирать особенно не приходится.
Именно это одиночество и не давало покоя местным языкам. Мужчина видный, крепкий, свободный, живи да радуйся, а он взял и ушел подальше от людей, будто добровольно похоронил себя среди деревьев. Но так было не всегда. Когда-то Савелия никто Савельичем не называл. В молодости он был просто Сава — парень на тракторе, первый работник и один из самых завидных женихов в окрестных местах.
У Савы тогда была любимая девушка — Марина. Он влюбился в нее еще в школьные годы, долго молчал, а на выпускном вечере набрался смелости и признался. Марина ответила ему тем же, и с того дня он словно ходил не по земле, а по воздуху. Перед его уходом на службу она обещала дождаться его. И сдержала слово, как человек, для которого верность была не красивым словом, а частью души.
Вернувшись домой, Сава летел к ней, не чувствуя под собой ног. Казалось, вся дорога сама несет его туда, где ждет самое главное в жизни. Они быстро оформили брак, собрали шумное застолье для родни и соседей, а потом начали обживаться в своем доме. Но спустя восемь месяцев после свадьбы у Марины внезапно начались роды.
Ребенок родился слабым, маленьким, почти невесомым. Врачи успокоили молодых родителей: мальчик хрупкий, но жить будет. И именно тогда в душе Савы впервые шевельнулась темная, липкая мысль, от которой ему самому стало мерзко. Он гнал ее прочь, сердился на себя, убеждал, что не имеет права даже думать о таком.
Он верил Марине. Верил в ее глаза, в ее письма, в годы ожидания, в то, как она встречала его у калитки. Ему казалось невозможным, чтобы она могла предать. Но в небольших местах сплетня иногда добирается до человека быстрее, чем правда. Очень скоро нашлись те, кто с готовностью решил «открыть ему глаза» на то, как якобы жила его жена, пока он был далеко…
