Три дня подряд у старого люка во дворе надрывалась ворона. Она кричала не как обычная дворовая птица, требующая корку у мусорных баков, а будто знала: под тяжёлым чугунным кругом спрятано что-то такое, мимо чего нельзя пройти. В первый сырой день Мирон Данилович решил, что птица просто сбилась с ума. Утро висело над домами мокрой серой тряпкой. Дождь не лил стеной, не шумел по водостокам, а лишь сыпал мелкой холодной пылью, от которой двор казался давно не просохшим.
Асфальт блестел, как натёртый маслом; в выбоинах стояла мутная вода, песок у детских качелей потемнел и слежался, а у дальней стены бывшей прачечной, где штукатурка сходила лоскутами, лежал тот самый люк. От него в такую погоду всегда тянуло слабым теплом. Под землёй ещё с давних времён шёл старый тепловой коридор: часть труб давно отрезали, часть заглушили, но сухой тёплый ход под двором жил своей остаточной жизнью. Зимой возле этой крышки снег первым проваливался в грязноватые круги, и Мирон Данилович привык считать это место обычным, хоть и неприятным.
В доме он был человеком на все случаи. Сметал двор, чинил замки, открывал подвалы, ругался с мальчишками у мусоропровода, следил за ключами, которые остальные вечно теряли или путали. До пенсии он много лет проработал в коммунальной службе: лазил по колодцам, стоял по пояс в подвалах, слушал трубы и знал, где вода только шумит, а где уже ищет дорогу наружу. Потом ушёл, устав от новых начальников с гладкими словами, но через несколько месяцев всё равно вернулся к тому же укладу — уже при этом доме, без лишних распоряжений и отчётов.
Люк у бывшей прачечной он помнил лучше, чем лица некоторых жильцов. Крышка была старая, тяжёлая, с надломленным ушком под крюк. Открывали её редко: внутри, по правде говоря, давно нечего было обслуживать, а в бумагах этот лаз то значился резервным доступом к магистрали, то исчезал вовсе. Когда Мирон Данилович вышел с ведром и метлой, ворона уже стояла на чугунном круге. Не на тополе, не на заборе, не возле баков — именно на крышке. Крупная, мокро-чёрная, с синим отливом на шее, она наклонила голову к узкой щели между металлом и асфальтом и каркала вниз, прямо в темноту.
Потом птица резко била клювом по железу, переступала боком, снова припадала к щели и опять кричала. Голос у неё был хриплый, злой, настойчивый до неприятного. Мирон Данилович остановился, нахмурился и машинально крепче сжал древко метлы.
— Ты чего разошлась с утра, чернота? — проворчал он.
Ворона даже головы не подняла. Он подошёл ближе и шлёпнул метлой по мокрой плитке рядом с люком. Любая нормальная птица от такого сорвалась бы с места и ушла на крышу. Эта только отскочила на пару шагов, каркнула ему прямо в лицо и тут же вернулась к краю крышки, будто он мешал ей стучать в запертую дверь.
Через несколько минут странность стала ещё явнее. Пока Мирон Данилович сгребал к бордюру липкие листья, ворона слетала за арку к мусорным бакам, вытащила оттуда кусок размокшего белого хлеба и принесла его обратно. Она не клевала добычу и не прятала её. Птица упрямо пыталась протолкнуть хлеб в узкую щель у крышки. Кусок не проходил. Ворона злилась, переворачивала его клювом, стучала им о чугун, совала с другого края, а потом издала такой раздражённый карк, словно внизу кто-то не хотел принимать подачу…
