Шрам положил руку на плечо паренька так, как кладут руку на чужую вещь, которую собираются передвинуть. Без злобы, без интереса. Просто вещь стоит не там, где надо.
— Отойди, дай дядям поразвлечься, — сказал он, и за его спиной засмеялись. Паренек поднял голову. Лицо у него было такое, что в школе таким дают списывать контрольные и не бояться, что заложат.
Мальчишеское, открытое, с тихими серыми глазами. Он посмотрел на Шрам, потом на людей за его спиной, потом кивнул, извинился негромко и пересел за соседний столик, не выпуская кружки с дешевым пивом. Стол загоготал.
Кто-то крикнул, что молодежь нынче понятливая. Шрам уже про него забыл. Это была его ошибка.
Не первая в жизни, но последняя в этом городе. Паренька звали Молчун, и в воровском мире от одного края страны до другого это имя знали так, как знают имена людей, которых лучше не называть вслух без нужды. Но об этом в городе не знал никто.
Приморский город встретил его мелким августовским дождем и запахом рыбы, солярки и мокрого асфальта. Поезд пришел в шесть утра, перрон был почти пуст, только носильщик с тележкой дремал у края платформы. Богдан Коваль, которого в воровской среде давно уже не называли настоящим именем, сошел с поезда с небольшой темной сумкой через плечо, огляделся и двинулся в сторону привокзальной площади неторопливо, как человек, которому некуда спешить.
Ему был сорок один год, на вид давали от силы двадцать пять, а люди, вовсе его не знавшие, давали и двадцать. Невысокий, щуплый, в стертых кроссовках и серой ветровке он шел по утреннему городу и смотрел. Смотрел так, как смотрит человек, который давно отвык смотреть просто так, для удовольствия.
На вывески, на машину у обочины, на двух мужиков в спортивных костюмах у входа в круглосуточный магазин, которые делали вид, что просто стоят. Он запомнил их лица. Запомнил машину за углом с приоткрытым окном.
Запомнил, что кафе напротив открывается в семь и что в нем уже горит свет. Город был для него не первым и не десятым. За двадцать с лишним лет он видел разные города.
Портовые и шахтерские, курортные и умирающие. Этот город был из тех, что выглядят живыми только летом, пока туристы платят деньги, а под этим живым видом держится что-то старое, разделенное и давно уставшее от самого себя. Он снял комнату у пожилой хозяйки в пяти кварталах от порта.
Комната была маленькая, с видом на глухой двор, где росла одна старая акация и стоял ржавый гараж. Хозяйка спросила, как его зовут. «Богдан», — сказал он.
«Работаете у нас?» — спросила она. «Проездом пока», — сказал он. Она не спросила больше ничего.
Таким постояльцам в портовых городах не задают лишних вопросов. Он лег на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Потолок был с трещиной наискосок, и трещина эта напомнила ему что-то, что он давно не хотел вспоминать.
Семнадцать лет. Темный подвал в другом городе. Голос старика, который вошел и спокойно, без крика сказал тем, кто стоял над ним с арматурой: «Оставьте мальчика».
Тем же голосом, каким говорят: «Передайте соль». Степана Михайловича не стало три недели назад. В справке причиной смерти была указана сердечная недостаточность.
Богдан читал это и думал о том, что у деда, которому было 72 года, было сердце, как у тридцатилетнего, и что в последние годы тот был осторожен до болезненности. Звонил редко, говорил коротко, встречался только в людных местах. Человек, который всю жизнь умел чуять беду раньше, чем беда входила в дверь, не умирает просто так от сердца в больнице ночью, когда рядом нет никого.
Богдан это знал и приехал с одной целью — найти то, что дед успел оставить. Потому что дед успел. Он был из тех, кто успевает всегда…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
