
5 сентября 2023 года в маленьком городке Верхнереченск Житомирской области произошло событие, которое навсегда изменило жизни тысяч людей. То, что нашли рабочие под крышей старинного храма, заставило побледнеть даже видавших виды исследователей. Но самое пугающее было не в самой находке, а в том, куда она привела. Крыша храма давно требовала ремонта.

Еще при жизни отца Василия начали собирать деньги, но то одно, то другое: пандемия, экономические трудности. Наконец, новый настоятель, отец Михаил, молодой и энергичный священник из Житомира, добился финансирования. Частично помогла епархия, частично — местные предприниматели. Бригаду кровельщиков наняли из соседнего райцентра.
Четыре человека трудились под руководством Сергея Николаевича Волкова, опытного мастера 52 лет. В бригаде также работали его племянник Денис, 26-летний парень, недавно вернувшийся из армии, и двое местных: Алексей Морозов, 32 лет, и Виктор Семенович, пожилой мужчина, подрабатывавший на пенсии. Работы начались в конце августа. Первые две недели прошли без происшествий.
Рабочие сняли старый шифер, заменили подгнившие балки, начали укладывать новую кровлю. Храм был большой, работы много. Особенно сложным оказался участок возле колокольни. Там крыша имела сложную конфигурацию с множеством изгибов и переходов.
Пятого сентября, около 11 часов утра, Денис полез проверить состояние обрешетки в самом дальнем углу чердака, куда раньше никто не забирался. Это место находилось за массивной кирпичной трубой старой печи, которая когда-то отапливала храм. Чтобы туда попасть, нужно было буквально протиснуться в узкую щель. — Дядь Сереж! — крикнул Денис через несколько минут.
— Тут это... Подойди, глянь. Сергей Николаевич, кряхтя, полез за племянником. Света на чердаке почти не было, только тусклые лучи пробивались через щели в кровле. Денис светил телефоном в угол.
— Видишь? Мешки какие-то. За трубой, в нише между стеной и скатом крыши, лежали пять больших мешков из грубой мешковины. Они были покрыты толстым слоем пыли, явно лежали здесь много лет, если не десятилетий.
— Может, зерно старое? — предположил Сергей Николаевич. — Тут же склад был при советах. Он подошел ближе и потрогал один из мешков. Тот был неожиданно тяжелым, но явно не с зерном.
Содержимое не пересыпалось, а лежало плотно, угловато. — Странно, — пробормотал бригадир. — Давай вытащим, посмотрим. Может, ценное что? Надо батюшке сказать.
Вытаскивать мешки оказалось непросто. Каждый весил килограммов по 15-20. Денис и Сергей Николаевич волоком тащили их к люку, потом спускали вниз на веревках. Алексей и Виктор Семенович принимали внизу.
Когда все пять мешков оказались на земле у стены храма, Сергей Николаевич пошел за настоятелем. Отец Михаил как раз был в церковной лавке, беседовал с продавщицей. — Батюшка, там это... нашли кое-что на чердаке. Мешки старые. Может, посмотрите?
Отец Михаил, молодой мужчина 35 лет с аккуратной бородой и живыми умными глазами, кивнул и пошел за рабочим. Около мешков уже собрались все четверо кровельщиков. Денис присел на корточки и разглядывал застежку на одном из них. — Смотрите, тут замок какой-то.
Не веревкой завязано, а прям замок, как на старых чемоданах. Действительно, горловины мешков были стянуты металлическими зажимами, потемневшими от времени, но еще крепкими. — Откройте, — сказал отец Михаил. Ему стало любопытно.
— Может, церковная утварь какая-то спрятанная? Иконы, кресты, священные сосуды. Алексей Морозов взял плоскогубцы из своего ящика с инструментами и подошел к первому мешку. Одно движение — замок разжался.
Алексей отвернул край мешковины и замер. Несколько секунд стояла полная тишина. Потом Алексей медленно поднял голову и посмотрел на остальных абсолютно белым лицом. Он сглотнул: — Там сумки.
Женские сумки. Отец Михаил шагнул ближе и заглянул в мешок. Внутри, аккуратно уложенные, лежали дамские сумочки. Разные: кожаные, матерчатые, дорогие и дешевые.
Сверху виднелась красная лакированная сумка-клатч, явно из девяностых. Рядом — бежевая сумка через плечо с металлической застежкой. Под ними угадывались очертания еще нескольких. — Открывайте остальные, — тихо сказал священник.
У него вдруг пересохло во рту. Денис и Виктор Семенович вскрыли оставшиеся четыре мешка. В каждом было то же самое. Женские сумки, кошельки, косметички.
В одном мешке поверх сумок лежали мобильные телефоны. Старые, кнопочные. Модели начала двухтысячных: Nokia, Siemens, Samsung. В другом — ювелирные украшения. Сережки, цепочки, кольца.
Все вперемешку. — Господи Иисусе, — прошептал отец Михаил и перекрестился. Алексей Морозов открыл одну из сумок. Коричневую, потертую, с длинным ремешком.
Внутри лежали ключи, старая губная помада, смятый носовой платок и паспорт. Он достал документ. Обложка выцвела, но еще читалась: «Паспорт гражданина Украины». Алексей открыл его.
С фотографии на него смотрела молодая женщина лет 25. Светлые волосы, острый подбородок, чуть курносый нос. Кузнецова Татьяна Александровна. Год рождения — 1976.
— Это... Это что такое? — голос Дениса дрогнул. Алексей молча передал паспорт священнику и потянулся за другой сумкой. Открыл, достал еще один паспорт. Селиванова Ирина Павловна.
1982 года рождения. Потом был третий паспорт. Четвертый, пятый. За следующие полчаса они нашли в мешках 14 женских паспортов, 14 разных имен, 14 лиц на фотографиях — молодые, улыбающиеся или серьезные, красивые и обычные.
Дата выдачи самого старого паспорта — 1991 год. Самого нового — 2019. Тридцать лет. Эти вещи собирались 30 лет.
Отец Михаил отошел в сторону и достал телефон. — Мне нужно позвонить в полицию, — сказал он севшим голосом. — Никто ничего не трогайте больше. Но Алексей Морозов не слышал его.
Он сидел на корточках перед грудой рассыпанных вещей и смотрел на пару сережек, которые держал в руке. Маленькие сережки-гвоздики с зелеными камушками. Дешевая бижутерия, каких миллионы. Но он узнал бы их из тысячи.
Эти сережки он сам подарил сестре на 16-летие, Марине. Она пропала в 2005 году. Алексей Морозов родился в 1991 году. Обычная семья. Отец работал на местном молокозаводе, мать была медсестрой в районной больнице.
Старшая сестра Марина, на 6 лет старше, казалась ему самым прекрасным человеком на свете. Марина была веселая, яркая, с заразительным смехом и вечными авантюрами. Она мечтала стать актрисой, участвовала во всех школьных спектаклях, потом в самодеятельности местного Дома культуры. После школы никуда не поступила.
Не хватило баллов в театральный, а на другие специальности идти не хотела. Устроилась продавцом в магазин одежды, копила деньги, чтобы еще раз попробовать поступить в Киев или Львов. В августе 2005 года Марине исполнилось 22, а в сентябре она исчезла. Алексею тогда было 14.
Он на всю жизнь запомнил тот вечер, когда мать начала звонить по всем знакомым, спрашивая, не видел ли кто Марину. Сестра ушла утром на работу и не вернулась. Телефон не отвечал. В магазине сказали, что она отпросилась в обед: якобы ей нужно было куда-то срочно съездить. Больше её никто не видел.
Полиция завела дело об исчезновении. Опрашивали знакомых, коллег, искали свидетелей. Следователь, молодой лейтенант по фамилии Громов, приходил к ним домой несколько раз, задавал вопросы, записывал. Потом визиты прекратились. Через три месяца дело приостановили за отсутствием зацепок.
Официальная версия — уехала в большой город, не сообщив родным. Такое случалось в те годы. Молодые девушки из провинции, мечтающие о лучшей жизни, иногда просто срывались с места и исчезали. Но Алексей знал, что Марина так бы не поступила.
Она никогда бы не уехала, не попрощавшись. Не оставила бы маму. Не бросила бы его. Мать искала Марину несколько лет. Ездила по стране, давала объявления, обращалась на телевидение.
Безрезультатно. Дочь как в воду канула. Постепенно Надежда Алексеевна, так звали мать, начала угасать. Сначала запила, потом бросила работу. Отец не выдержал и ушёл в 2008-м.
Не к другой женщине. Просто уехал на заработки в Днепр и перестал выходить на связь. Алексей в 16 лет остался с полубезумной матерью один на один. Надежда Алексеевна к тому времени почти не выходила из дома.
Она разговаривала с фотографией Марины, накрывала ей место за столом, покупала подарки на день рождения. Врачи говорили о затяжной депрессии, о необходимости лечения, но денег на хороших специалистов не было, а в районную больницу мать идти отказывалась. В 2012 году Надежда Алексеевна умерла. Инсульт.
Ей было всего 53 года. Алексей похоронил мать рядом с бабушкой на городском кладбище. На похороны почти никто не пришёл. Родственники к тому времени давно отдалились.
Подруги матери исчезли ещё раньше. Только соседка, старенькая Вера Павловна, стояла рядом с Алексеем у гроба. После похорон он запер дом и уехал в Житомир. Работал на стройках, в автосервисах, разнорабочим.
Снимал угол в общежитии, потом комнату в коммуналке. Пытался забыть Верхнереченск, мать, исчезнувшую сестру. Начать новую жизнь. Не получилось. Мысли о Марине возвращались снова и снова.
Он просматривал базы пропавших людей в интернете. Заходил на форумы, где общались родственники. Несколько раз звонил в полицию Верхнереченска, спрашивал, нет ли новостей по делу сестры. Ему неизменно отвечали, что новостей нет, дело в архиве, но если появится информация, обязательно свяжутся.
Информация так и не появлялась. В 2022 году, через 17 лет после исчезновения Марины, Алексей вернулся в Верхнереченск. Ему был 31 год. Он так и не завёл семью. Были отношения, но ни одни не продлились дольше года.
Женщины чувствовали в нём какую-то отстранённость, незаживающую рану, которую он не мог и не хотел объяснять. Дом родителей к тому времени совсем обветшал. Алексей продал его за копейки и снял квартиру в пятиэтажке на окраине города. Устроился работать в местную строительную бригаду.
Платили немного, но хватало. Когда Сергей Николаевич позвал его на ремонт церковной крыши, Алексей согласился не раздумывая. Нужны были деньги. И потом, он не был суеверным. Работа есть работа, какая разница: крыша храма или крыша склада.
И вот теперь он сидел на земле у стены этого храма и держал в руках серёжки своей сестры. Те самые серёжки. Он купил их на рынке в 2003 году на скопленные деньги. Около 50 гривен по тем временам. Для 14-летнего пацана это было целое состояние.
Зелёные камушки должны были имитировать изумруды. Конечно, это было обычное стекло, но Марина всё равно обрадовалась. Она носила их почти каждый день. И когда она исчезла, серёжки исчезли вместе с ней. — Алексей! Алексей! Ты меня слышишь?
Голос отца Михаила доносился откуда-то издалека. Священник тряс его за плечо. Алексей поднял голову. Лицо у него было мокрое.
Он не заметил, как начал плакать. — Это.
— Он попытался заговорить, но голос не слушался. — Это серёжки моей сестры. Марины. Она пропала. В 2005-м.
Отец Михаил побледнел ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Господи… — прошептал он. — Ты уверен? — Я сам их покупал. Сам дарил.
Я узнаю их из тысячи. Священник медленно выпрямился. Посмотрел на рассыпанные вокруг вещи: сумки, телефоны, украшения. 14 паспортов. 14 женщин за 30 лет.
— Полиция уже едет, — сказал он. — Никто ничего больше не трогает. Это место преступления. Полиция приехала через 20 минут. Два патрульных автомобиля и серебристая машина без опознавательных знаков.
Из машины вышел мужчина лет 45 в штатском — высокий, широкоплечий, с волевым лицом и седыми висками. Начальник местного отдела полиции, подполковник Игорь Геннадьевич Громов. Алексей смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается странное чувство. Громов. Он помнил эту фамилию.
Тот молодой лейтенант, который вел дело Марины, тоже был Громов. Совпадение? В маленьких городах много однофамильцев. — Что тут у вас? — Игорь Геннадьевич подошел к отцу Михаилу, бегло кивнув рабочим.
Священник молча указал на мешки. Громов присел на корточки, заглянул внутрь. Несколько секунд молчал, потом медленно выпрямился. Лицо его окаменело. — Где нашли?
— На чердаке, — ответил Сергей Николаевич. — За трубой, в углу. Там ниша такая. — Кто открывал? — Мы все. Думали, утварь церковная.
Громов обвел взглядом собравшихся. Его глаза на секунду задержались на Алексее, и что-то мелькнуло в них. Узнавание? Беспокойство? Алексей не понял.
— Так, — сказал подполковник, — территорию оцепить. Всех свидетелей попрошу проехать в отдел для дачи показаний. Это надолго, так что лучше позвоните родным. Он достал телефон и отошел в сторону.
Алексей видел, как он разговаривает, нервно расхаживая взад-вперед. До него долетали обрывки фраз: «Следственное управление... Да, срочно... Нет, не говори пока никому...» Следующие несколько часов слились для Алексея в один мутный поток. Допрос в отделе полиции. Одни и те же вопросы снова и снова: «Как нашли? Кто первый увидел? Трогали ли что-то? Почему решили открыть мешки?»
Он рассказал про сережки. Следователь — молодая женщина из областного управления, приехавшая к вечеру, — записала все с бесстрастным лицом. Попросила описать украшения. Объяснила, что потребуется экспертиза, но если сережки действительно принадлежали его сестре, это серьезная зацепка. — Вашу сестру звали Марина Морозова? — уточнила следователь.
— Да. Она сверилась с какими-то бумагами. — Заявление о пропаже подавалось в сентябре 2005 года. Дело приостановлено в декабре того же года. Расследование вел… — Она нахмурилась. — Лейтенант И. Г. Громов.
Алексей почувствовал, как его прошибает холодный пот. — Громов? Игорь Громов? — Да. А что?
— Это… Это ведь нынешний начальник полиции? Следователь посмотрела на него с новым интересом. — Да. Подполковник Громов. Он сейчас возглавляет местный отдел.
— Он вел дело моей сестры. 18 лет назад. И ничего не нашел. Повисла тишина. Следователь что-то записала в блокнот.
— Это может быть совпадение, — сказала она наконец. — Или нет. Мы все проверим. Алексея отпустили только к ночи. Он вышел из отдела полиции на пустую улицу и закурил.
Руки дрожали. Марина. Сестренка. 18 лет он не знал, что с ней случилось. 18 лет надеялся, вопреки всему, что она жива, что уехала, что начала новую жизнь, что когда-нибудь позвонит.
Теперь надежды не осталось. Ее сумка, ее сережки, ее вещи — все было спрятано на чердаке церкви вместе с вещами 13 других женщин. Это могло означать только одно. Марину лишили жизни. И преступник жил в этом городе. Может быть, живет до сих пор.
Алексей докурил сигарету и достал телефон. Открыл браузер, вбил в поиск: «Игорь Геннадьевич Громов Верхнереченск». Первые результаты — новости с официального сайта местной администрации. Фотографии. Подполковник Громов вручает грамоты.
Подполковник Громов выступает на совещании. Подполковник Громов со своим отцом, почетным гражданином города Геннадием Васильевичем Громовым. Алексей кликнул на последнюю ссылку. Фотография была сделана два года назад на какой-то городской церемонии. Игорь Громов стоял рядом с пожилым мужчиной и улыбался в камеру.
Подпись гласила: «Начальник полиции И. Г. Громов с отцом, почетным гражданином Верхнереченска, ветераном труда и меценатом Г. В. Громовым». Алексей увеличил фотографию. Пожилой мужчина выглядел лет на 70 с небольшим. Крепкий, осанистый, с густыми седыми волосами и властным взглядом. Что-то было в его лице знакомое.
Что-то, что Алексей не мог сразу уловить. Он ввел новый запрос: «Геннадий Васильевич Громов Верхнереченск». Результатов было много. Статьи в местной газете, упоминания на сайте администрации, благодарственные письма. Геннадий Громов оказался личностью известной и уважаемой. Владелец ритуального агентства «Вечный покой».
Депутат городской думы трех созывов. Меценат. Спонсор храма Святого Николая. Алексей замер. Спонсор храма.
Того самого храма, на чердаке которого нашли вещи 14 пропавших женщин. Он продолжал читать. В одной из старых статей, десятилетней давности, мельком упоминалось, что Геннадий Громов является младшим братом покойного настоятеля Свято-Никольского храма отца Василия. Алексей перечитал это предложение трижды, чтобы убедиться, что понял правильно. Настоятель храма, умерший три года назад, был братом владельца похоронного бюро, а нынешний начальник полиции — его племянником.
Три человека из одной семьи — священник, полицейский и похоронщик. И вещи 14 пропавших женщин на чердаке храма, где священник служил 40 лет. Это не могло быть совпадением. Алексей не спал всю ночь. Сидел в своей съемной квартире, курил одну сигарету за другой и читал все, что мог найти в интернете о семье Громовых.
Картина вырисовывалась интересная. Громовы были старожилами Верхнереченска. Их род прослеживался в этих местах еще с давних времен. Прадед нынешнего Геннадия Васильевича владел лавкой. Дед был председателем колхоза.
Отец — директором того самого молокозавода, где когда-то работал отец Алексея. У Петра Громова, отца Геннадия, было два сына. Старший, Василий, родился в 1946 году, младший, Геннадий, — в 1952-м. Братья росли вместе, но пошли разными путями. Василий с юности тянулся к духовному, еще в советское время, когда это было небезопасно.
После армии уехал в Почаев, поступил в семинарию. Потом рукоположение, служба в разных приходах области и, наконец, возвращение в родной город настоятелем восстановленного храма. Геннадий пошел по более практичной стезе. Работал водителем, потом на автобазе. В перестройку открыл один из первых в городе кооперативов — ритуальные услуги.
Дело процветало. «Вечный покой» постепенно стал единственным серьезным похоронным бюро в Верхнереченске и окрестностях. Сын Геннадия, Игорь, родился в 1978 году. Закончил профильную академию. Вернулся в родной город и начал службу простым участковым.
Карьера его развивалась стремительно. К 30 годам он уже был капитаном, к 40 возглавил местный отдел. Алексей нашел старое интервью с Игорем Громовым в районной газете, датированное 2015 годом. Тогда еще майор Громов рассказывал о своей работе, о борьбе с преступностью, о планах на будущее. На вопрос журналиста о самом сложном деле в его практике ответил так.
«Самое сложное — это дела о пропавших без вести. Когда нет улик, нет свидетелей. Родственники ждут ответов, а ты не можешь их дать. Это очень тяжело психологически. К счастью, в нашем районе такие случаи редки».
Алексей перечитал эту цитату несколько раз. Редки. За 30 лет — 14 женщин. Это он называет «редко»? К утру у него сложилась рабочая гипотеза.
Страшная, невозможная, но единственная, которая объясняла все факты. Преступником был кто-то из Громовых. Скорее всего, Геннадий, владелец похоронного бюро. Кому, как не ему, было проще всего избавляться от следов? В его распоряжении было все необходимое оборудование. Вариантов масса.
Его брат-священник знал. Может быть, не с самого начала, но узнал. И молчал. Хранил вещи жертв на чердаке своего храма. Почему?
Алексей не мог понять.
Может, считал, что тайна исповеди важнее человеческих жизней. Может, хотел иметь рычаг давления на брата. Может, был соучастником. А племянник Игорь, нынешний начальник полиции, покрывал обоих. Закрывал дела о пропавших.
Списывал все на «уехала в большой город». Сколько раз за свою карьеру он хоронил расследования, которые могли привести к его семье? Дело Марины вел он. Лейтенант Игорь Громов. 27-летний мальчишка, только-только начавший карьеру.
И он ничего не нашел. Конечно, не нашел. Он и не искал. Около 7 утра Алексей принял душ, выпил три чашки крепкого кофе и вышел из дома. Ему нужно было поговорить с людьми, узнать больше, найти доказательства.
Но куда идти? В полицию? Бессмысленно. Там все под контролем Громова. В областное управление? Вчерашняя следователь показалась ему честной, но что она может сделать против системы?
Громовы — уважаемые люди, с деньгами и связями. Их слово против слова какого-то работяги. Нужны были союзники. Первым делом Алексей поехал к Вере Павловне, той самой соседке, которая приходила на похороны его матери. Старушке было уже за 80, но она была еще крепкой и, главное, помнила все и всех.
Вера Павловна открыла дверь и несколько секунд вглядывалась в его лицо. — Алешенька! Морозов! Господи, сколько лет! — Здравствуйте, Вера Павловна. Можно войти?
Она засуетилась, повела его на кухню, поставила чайник. Алексей огляделся. Все та же обстановка, что и 20 лет назад. Те же занавески, тот же буфет с хрустальными рюмками, те же фотографии на стенах. — Ты надолго в город? — спросила Вера Павловна, разливая чай.
— Живу здесь уже год с лишним. Работаю. — А я и не знала, что ж не заходил? — Не хотел вспоминать. Он помолчал.
— Вера Павловна, вы слышали, что нашли на чердаке церкви? Старушка побледнела. — Слышала. Весь город только об этом и говорит. Ужас какой-то.
Сумки, документы. Люди шепчутся, что это вещи пропавших девушек. — Там были серьги Марины. Чашка в руках Веры Павловны дрогнула. — Марины? Твоей сестры?
— Да. Я их сам узнал. Сам когда-то дарил. Старушка перекрестилась. — Светлая память! Я всегда знала, что она не уехала.
Не такая была девочка, чтобы мать бросить. Её жизни лишили, да? — Похоже на то. — Господи, Господи! — Вера Павловна вытерла глаза краем передника. — Надежда бедная всё ждала её.
До последнего дня ждала. Может, оно и к лучшему, что не дожила до этого. Алексей молча кивнул. Потом спросил: — Вера Павловна, вы давно живёте в Верхнереченске? — Всю жизнь, Алёшенька. Здесь родилась, здесь и останусь.
— Значит, помните всех. Скажите, за эти годы в городе много девушек пропадало? Старушка задумалась. — Было дело. Нет-нет, да и пропадёт кто-нибудь.
Но знаешь, как это обычно объясняли? Уехала, мол, в Киев за длинной гривной или к мужчине подалась. Молодёжь, она такая. Сорвётся и поминай как звали. — А вы верили в это?
— Иногда верила, иногда нет. Вот, например, Танька Кузнецова. Помнишь такую? Нет, ты маленький был. Она в начале девяностых пропала. Говорили, во Львов уехала к подруге.
Но я её мать знала, Клаву. Та до смерти не верила, что дочь вот так взяла и уехала. Говорила, Танечка бы позвонила, весточку прислала. А тут как отрезала. Татьяна Кузнецова. Алексей вспомнил. Это имя было в одном из паспортов.
— А кто ещё пропадал? Вы помните?
Вера Павловна начала загибать пальцы. — Ирка Селиванова. Это уже в двухтысячных было.
Светка Панина. Совсем молоденькая. Только школу закончила. Оксана... Как её? Оксана Белова, кажется.
Она на почте работала. Ещё девчонка была. Приезжая, на рынке торговала, имени не помню. И ведь это только те, о ком я слышала. А сколько таких, что и не знаю. — Она покачала головой.
— Знаешь, Алёша, я ведь как-то раз сказала участковому нашему, мол, неладно это, что столько девушек пропадает. А он мне: «Не выдумывайте, бабушка. Все они сами уехали. Никакого криминала». И так посмотрел... Я больше не заикалась.
— Кто был участковый? — Да Громов, кто ещё? Игорь Громов. Он тогда ещё молодой был. Капитан, кажется. А сейчас вон, целый подполковник. Начальник всей полиции.
Алексей стиснул зубы. — Вера Павловна, а что вы знаете о семье Громовых? Старушка замялась. — Да что знаю... Люди они уважаемые.
Геннадий Васильевич — богатый человек. Весь город у него дела заказывает. Церкви помогает. Детскому дому. Сын его при должности. Брат — Царствие Небесное — священником был.
Отец Василий. Все его любили. Хороший был батюшка. — Но... — Что но? — Вы замялись. Что-то не так с ним?
Вера Павловна отвела взгляд. — Да нет, ничего такого. Просто, знаешь, есть люди, которых все уважают, а подойти страшно. Вот Громовы такие. Улыбаются, здороваются, а в глазах холод. Особенно Геннадий.
Я с ним раз столкнулась в магазине, он мне дорогу уступил, «Здравствуйте!» сказал. А у меня мурашки по спине побежали. Будто с волком заговорила. — Она вздрогнула. — Ты думаешь, это они? — прошептала она. — Громовы?
— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Но собираюсь выяснить. — Осторожнее, Алешенька. Они люди серьёзные. Если они и правда... ну ты понимаешь, они тебе спокойной жизни не дадут.
— Я знаю. Алексей допил чай и встал. — Спасибо, Вера Павловна. Вы мне очень помогли. — Да чем же я помогла? Посплетничала только.
— Иногда сплетни — это всё, что у нас есть. Он уже был у двери, когда старушка окликнула его: — Алёша, я вспомнила кое-что насчёт Марины твоей. Он обернулся. — Что? — В тот день, когда она пропала...
Я её видела утром, она на работу шла, мимо нашего дома. А потом в обед я в окно смотрела и видела, как она садилась в машину. Сердце Алексея пропустило удар. — В какую машину? — Чёрная такая была.
Или тёмно-синяя. Большая, дорогая. Марина на тротуаре стояла, а машина подъехала. Она села, и уехали. — Вы видели водителя? — Нет, далеко было. Только машину.
— Вы говорили об этом полиции?
— Тогда, восемнадцать лет назад? — Вера Павловна замялась. — Говорила. Тому же Громову говорила, он опрашивал соседей. А он записал и сказал: «Наверное, знакомый какой-то подвёз». Я и не настаивала.
— У Геннадия Громова какая машина была в 2005 году? Не помните? Старушка побледнела. — Чёрный джип. Дорогой, не разбираюсь я в них. Большой, блестящий. Он на нём всегда по делам ездил.
Алексей молча кивнул и вышел. На улице он остановился и глубоко вдохнул холодный осенний воздух. Руки снова дрожали. Вера Павловна видела, как Марина садилась в чёрный джип, и сообщила об этом Игорю Громову, а тот похоронил эту информацию вместе со всем делом. Скрыли правду.
Вся их проклятая семейка. Алексей достал телефон и набрал номер следователя. — Алло, это Алексей Морозов. Я вчера давал показания по делу о находке в храме. Да, слушаю вас. У меня есть информация. Важная.
Свидетель, который видел мою сестру в день исчезновения. Она садилась в машину. Чёрный джип. Такой же, какой был у Геннадия Громова. На том конце повисла пауза. — Вы понимаете, что это очень серьёзное обвинение?
— Понимаю. Поэтому и звоню вам, а не в местную полицию. — Хорошо. Приезжайте ко мне в Житомир. Сегодня. Адрес скину сообщением.
Алексей повесил трубку и направился к автобусной остановке. Он не заметил чёрный внедорожник, который стоял на противоположной стороне улицы. И не видел, как водитель, мужчина в полицейской форме, поднял телефон к уху и сказал: — Игорь Геннадьевич, это Павел. Морозов только что вышел от старухи из третьего дома.
Выглядит взвинченным. Куда-то звонил. Что делать? В трубке помолчали, потом ответили: — Следи за ним. И узнай, кому он звонил. Автобус шел два с половиной часа.
Алексей сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо поля, перелески, маленькие деревни. Всё это он видел тысячу раз, но сейчас пейзаж казался другим, чужим, враждебным. Он думал о Марине. О том, как она садилась в тот чёрный джип. Она знала водителя. Иначе не села бы.
Значит, доверяла. Может, он предложил подвезти. Может, сказал что-то срочное. А может, Марина и раньше с ним общалась. Эта мысль обожгла. Что, если Геннадий Громов знал его сестру?
Что, если между ними что-то было? Марина была красивой девушкой, а Громову тогда было чуть за пятьдесят. Возраст, когда мужчины иногда теряют голову от молодых женщин. Нет. Алексей тряхнул головой.
Не надо придумывать. Факты. Вот что важно. А факт один: Марина села в машину и исчезла. Её вещи нашли на чердаке храма, где служил брат владельца этой машины. Следственное управление располагалось в центре, в старинном здании с колоннами.
Алексей нашёл нужный кабинет на третьем этаже. Следователь Наталья Викторовна Козлова — так её звали — встретила его сухо, но внимательно. — Рассказывайте подробно, — сказала она, включив диктофон. Алексей рассказал всё. Про серёжки, про семью Громовых, про визит к Вере Павловне, про чёрный джип. Козлова слушала не перебивая.
Делала пометки в блокноте. — Свидетельница готова дать официальные показания? — спросила она, когда он закончил. — Думаю, да. Она пожилая женщина, но в здравом уме.
— Хорошо, мы её допросим. Но вы должны понимать: то, что она видела машину похожего цвета, ещё ничего не доказывает. Чёрных джипов в Украине миллионы. — Я понимаю, но это хотя бы зацепка. — Зацепка, — согласилась Козлова. — Одна из многих.
Мы сейчас работаем над идентификацией всех вещей из тех мешков. Пока подтверждено восемь совпадений с делами о пропавших без вести в Верхнереченске и соседних районах за период с 1991 по 2019 год. — Восемь?
— Да. Остальные шесть пока не идентифицированы.
Возможно, заявления о пропаже не подавались. Или подавались в других регионах. Работаем. Алексей помолчал, потом спросил: — А что с Громовыми? Вы их проверяете? Козлова посмотрела на него долгим взглядом.
— Морозов, я понимаю ваши чувства. Потеря сестры, годы неизвестности, и вдруг такая находка. Это шок. Но я не могу обсуждать с вами ход расследования. Единственное, что скажу: мы проверяем всех, кто имел доступ к чердаку храма. Всех без исключения.
— Отец Василий служил там 40 лет. Его брат — главный спонсор храма. Его племянник — начальник местной полиции, который вел минимум одно дело о пропавшей из этого списка — мою сестру. — Я услышала вас. — И что? — И мы работаем. Это все, что я могу сказать.
Алексей понял, что большего не добьется. Поблагодарил следователя и вышел. На улице он закурил и задумался. Козлова — профессионал, это видно. Но система есть система. Громовы — уважаемые люди, с деньгами и связями.
Даже если следствие выйдет на них, сколько времени это займет? Месяцы? Годы? А пока суд да дело, они успеют подчистить все концы. Нужно было действовать самому. Не вместо следствия — параллельно.
Собирать информацию, искать свидетелей, копать прошлое Громовых. И Алексей знал, с чего начать. Местная газета «Верхнереченский вестник» выходила дважды в неделю и освещала все городские события. Алексей помнил, как мать выписывала ее, когда он был маленьким. Серая бумага, смазанные фотографии, заметки о новостях. Но у газеты был архив.
30 лет публикаций. И если за это время пропадали девушки, об этом наверняка писали. Хотя бы вскользь, хотя бы в рубрике происшествий. Вернувшись в Верхнереченск, Алексей отправился в редакцию. Газета располагалась в старом двухэтажном здании рядом с администрацией. Внутри пахло пылью и типографской краской.
За стойкой сидела женщина лет 35, худощавая, с короткой стрижкой и усталыми глазами. На столе перед ней громоздились папки с бумагами. — Здравствуйте, — сказал Алексей. — Мне нужен доступ к архиву газеты. Женщина подняла голову и смерила его взглядом. — С какой целью?
— Исследовательской. Интересуюсь историей города. — Архив в подвале, но он не оцифрован. Придется копаться в бумаге. Это может занять много времени. — Я не тороплюсь.
Женщина пожала плечами. — Хорошо. Паспорт дайте. Запишу. Алексей протянул документ. Женщина взглянула на имя, и что-то мелькнуло в ее лице. Узнавание?
Интерес? — Морозов, — сказала она медленно. — Алексей Морозов. Это вы нашли те мешки в церкви? Алексей напрягся. — Откуда вы знаете?
— Город маленький. Все всё знают. К тому же я журналист. Это моя работа. — Она протянула руку. — Елена Громова. Главный редактор «Вестника».
Громова. Алексей машинально пожал ее руку, чувствуя, как внутри все сжимается. — Вы?.. — Жена Игоря Громова, — спокойно закончила она. — Да, того самого. Начальника полиции.
Повисла тишина. Алексей не знал, что сказать. Идти в архив теперь казалось безумием. Она наверняка расскажет мужу. Но Елена удивила его. — Не уходите, — сказала она тихо.
— Я знаю, зачем вы пришли. И я хочу помочь. — Помочь? Вы? Она горько усмехнулась. — Вы думаете, я не знаю, какая семья у моего мужа?
Думаете, я счастлива быть Громовой? — Елена оглянулась. В редакции больше никого не было. И понизила голос. — Идемте в мой кабинет. Нам надо поговорить.
Кабинет главного редактора был маленьким и захламленным. Стеллажи с подшивками газет, компьютер, на стене — грамоты и фотографии. На одной из фотографий Елена стояла рядом с Игорем Громовым в день свадьбы. Молодые, счастливые, полные надежд. — Мы поженились в 2008-м, — сказала Елена, проследив его взгляд.
— Мне было 23, ему 30. Я только закончила обучение. Он был перспективным офицером. Любовь, романтика, планы на будущее. — Она села за стол и указала Алексею на стул напротив. — В первые годы все было хорошо. Игорь делал карьеру, я работала в газете.
Родилась дочь, Машенька. Ей сейчас 13. Нормальная семья, нормальная жизнь. — А потом? — Потом я начала замечать странности. Игорь иногда приходил домой сам не свой: бледный, молчаливый.
Закрывался в кабинете, пил. Я думала, работа, стресс. Полицейским тяжело, я понимала. — Елена помолчала. — В 2015-м я решила написать статью о пропавших без вести в нашем районе. Меня зацепила история одной девушки, Оксаны Беловой. Она работала на почте и исчезла в 2013-м.
Ее мать приходила в редакцию, плакала, просила помочь. Я начала копать и обнаружила, что за последние 20 лет в Верхнереченске и окрестностях пропало минимум 10 молодых женщин. Ни одну не нашли. — И что случилось со статьей? Елена невесело рассмеялась. — Игорь узнал.
Не знаю как. Может, кто-то из редакции сказал. Может, сам следил за моим компьютером. Он пришел домой и устроил скандал. Орал, что я лезу не в свое дело, что это навредит его карьере, что я должна думать о семье.
Потом... первый раз в жизни. Господи! Я хотела уйти от него. Собрала вещи, забрала Машу. Но он приехал, плакал, умолял простить. Говорил, что сорвался, что больше никогда.
И я... Я простила. Потому что дура. — Она сжала кулаки. — Статью я не опубликовала. Удалила все материалы. Сделала вид, что ничего не было.
Но я помню все, что нашла. Все имена, все даты. И я всегда знала: там что-то нечисто. Алексей смотрел на нее, не зная, что сказать. Эта женщина — жена человека, которого он считал причастным к судьбе его сестры. И она сама жертва этой семьи.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он наконец. — Потому что устала молчать. Устала делать вид, что все нормально. Устала быть Громовой. — Она наклонилась вперед.
— Вчера вечером, когда Игорь пришел домой, он был в ужасном состоянии. Такого я не видела никогда. Заперся в кабинете. Звонил кому-то. Отцу, наверное. Я слышала обрывки разговора через дверь.
Он говорил: «Все кончено. Они нашли. Что будем делать?» Алексей почувствовал, как учащается пульс. — Он знает. Ваш муж знает, что там, в тех мешках. — Конечно знает.
Он всегда знал. И его отец знает. И покойный дядя знал. — Отец Василий?
— Да, известный человек, — в ее голосе прозвучала горечь. — Совесть города, духовный наставник.
Она встала и подошла к стеллажу. Вытащила толстую папку. — Вот все, что я собрала в 2015-м. Имена пропавших, даты, обстоятельства. Кое-какие свидетельские показания, которые мне удалось собрать неофициально. Я сохранила копию.
На всякий случай. — Она положила папку на стол перед Алексею. — Забирайте. Передайте следователям. Только... — Что? — Не говорите, откуда это.
Пока. Если Игорь узнает, что я... — Она не договорила. — Он вас обижает? Елена отвела взгляд. — Иногда, когда я делаю что-то не так, когда задаю неправильные вопросы. — Почему вы не уйдете?
— Куда? У меня ребенок. Дом записан на него. Работа зависит от его семьи. Учредитель газеты — Геннадий Громов. Если я попытаюсь уйти, он сделает все, чтобы уничтожить меня.
Отберет дочь, выгонит на улицу. Он может, поверьте. Алексей взял папку. — Спасибо, — сказал он. — Я понимаю, чем вы рискуете. — Просто найдите правду.
Ради всех этих девушек. Ради вашей сестры. — Найду. Он уже был у двери, когда Елена сказала: — Морозов, будьте осторожны. Громовы — они не остановятся ни перед чем. Геннадий особенно.
Я видела его глаза. Там нет ничего человеческого. Алексей кивнул и вышел. На улице уже темнело. Алексей прижимал папку к груди как величайшую ценность. Это было больше, чем он надеялся найти.
Имена, даты, свидетельства. Материал, который опытный журналист собирал месяцами. Он достал телефон и набрал номер Козловой. — Наталья Викторовна, это Морозов. У меня есть еще информация. Много.
Можно завтра приехать? — Конечно. Что за информация? — Досье на пропавших, собранное журналистом восемь лет назад. Там свидетельские показания, которых нет в официальных делах. В трубке помолчали.
— Откуда у вас это? — Из источника, который пока хочет остаться анонимным. — Хорошо. Завтра в девять. Алексей повесил трубку и огляделся. Улица была пустой.
Он двинулся к автобусной остановке. Его квартира была на другом конце города. Черный внедорожник он заметил только тогда, когда тот уже остановился рядом с ним. Дверь открылась, и из машины вышел Игорь Громов собственной персоной. — Морозов, — сказал он почти дружелюбно. — Какая встреча.
Сядем, поговорим? Алексей инстинктивно шагнул назад. Сердце заколотилось. — Не бойтесь, — Громов поднял руки ладонями вверх. — Я без оружия. Просто хочу поговорить.
— О чем нам разговаривать? — О том, что вы нашли в храме. О вашей сестре. О том, что вы собираетесь делать дальше. Игорь Громов выглядел усталым. Под глазами залегли темные круги.
Лицо осунулось. За одни сутки он постарел на несколько лет. — Я знаю, что вы были у следователя Козловой, — продолжал он. — И знаю, что вы только что выходили из редакции. От моей жены. Алексей похолодел.
Они следили за ним. Все это время следили. — Не пугайтесь, — Громов словно прочитал его мысли. — Если бы я хотел вам навредить, вы бы уже об этом знали. Но я не враг вам, Морозов. Поверьте.
— Не враг? — Алексей почувствовал, как закипает злость. — Вы вели дело моей сестры восемнадцать лет назад и закрыли его, хотя была свидетельница, которая видела, как Марина села в черный джип, в такой же, как у вашего отца! Громов молчал. — Вы знали, — продолжал Алексей. — Вы всегда знали и покрывали преступника. Сколько еще девушек погибло из-за вашего молчания?
— Сядьте в машину, — тихо сказал Громов. — Пожалуйста. То, что я собираюсь вам рассказать, нельзя обсуждать на улице. Алексей колебался. Здравый смысл кричал, что это небезопасно. Но что-то в голосе Громова, в его глазах, в его сгорбленной фигуре говорило о другом.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если что, я сообщил следователю Козловой, где нахожусь и с кем встречаюсь. Это была ложь, но Громов кивнул. Разумно. Они сели в машину. Громов не завел двигатель, просто сидел, глядя перед собой.
Несколько минут молчал, словно собираясь с мыслями. — Мне было двадцать семь, когда я узнал, — начал он наконец. — Молодой лейтенант, полный идеалов, хотел бороться с преступностью, защищать невиновных. Смешно, да?
Алексей не ответил. — Ваша сестра была не первой, чье дело попало ко мне.
До нее была Светлана Панина, восемнадцатилетняя девочка, исчезла в 2004-м. Я копал, искал свидетелей, проверял всех знакомых и ничего не нашел. Списал на переезд. — Он горько усмехнулся. — А потом пропала ваша сестра, Марина. Красивая девушка, я помню ее фотографию.
И снова никаких следов. Свидетельница видела черный джип, но номера не запомнила. Я честно пытался установить владельца, но черных джипов в городе было несколько, и ни один не вывел на подозреваемого. — А джип вашего отца вы проверяли? — холодно спросил Алексей. Громов вздрогнул. — Нет.
— Тогда нет. — Мне даже в голову не пришло. Это же мой отец, уважаемый человек. Как я мог его подозревать? — Он замолчал, потом продолжил. — Прошло три года.
Я уже был капитаном, готовился к повышению. И однажды, это было в 2008-м, я нашел дневник. — Какой дневник? — Отец хранил его в сейфе. Я полез туда за документами на машину. Он попросил привезти для техосмотра.
И случайно увидел тетрадь. Старую, потрепанную. Открыл из любопытства. — Громов закрыл глаза. — Там было всё. Имена, даты, описания, как он знакомился с ними, как заманивал в машину, как он... — Громов сглотнул, — как расправлялся с ними и что делал потом с вещами.
Алексей почувствовал, как к горлу подступает напряжение. — Ваш отец — опасный преступник. — Да. Это слово повисло в воздухе. Короткое, страшное, окончательное. — Он начал в девяносто первом, — продолжал Громов.
— Первой была Татьяна Кузнецова. Ей было двадцать пять. Он подвозил её с работы. Она на фабрике работала, допоздна. Предложил подбросить, она согласилась. А потом...
Он не закончил. Не было нужды. — Почему? — спросил Алексей. — Зачем он это делал? — Я не знаю.
В дневнике он писал о греховности этих женщин. О том, что они соблазняют его, испытывают. Что он очищает мир от скверны. Бред больного человека. Но тогда, читая это, я просто окаменел. — Громов открыл глаза и посмотрел на Алексея.
— Я не спал несколько ночей. Не знал, что делать. Сдать собственного отца? Я представлял суд, журналистов, позор на всю семью. Мать тогда ещё была жива. Она бы этого не пережила.
И потом, это мой отец. Человек, который растил меня, учил ездить на велосипеде, водил на рыбалку. — Как... как вы могли промолчать? — тихо спросил Алексей. — Там были исчезнувшие девушки. 14 девушек. — Тогда я не знал точного числа.
В дневнике были записи до 2007-го. Девять жертв. Я уговаривал себя, что он остановился, что это в прошлом, что я буду следить за ним и не дам повториться. — Но он не остановился. — Нет, не остановился. Громов снова замолчал.
За окном машины совсем стемнело. Фонарь на углу бросал тусклый жёлтый свет. — В 2013-м пропала Оксана Белова, та, что на почте работала. Я вёл это дело, сам попросился. Думал, вдруг это не он, вдруг совпадение. Искал других подозреваемых, хватался за любую версию.
Но улик не было. Как и всегда. Потому что улики были на чердаке храма. Да, я тогда ещё не знал про мешки. Это я узнал позже, в 2015-м. — Как?
— Дядя рассказал. Отец Василий. Я пришёл к нему выговориться, наверное. Рассказал про дневник, про то, что знаю. Думал, он ужаснётся, поможет мне решить, что делать. — Громов криво усмехнулся.
— А он спокойно выслушал и сказал: «Я знаю, Игорёк. Давно знаю. Твой отец исповедовался мне с самого начала». — Священник знал про это и молчал?
— Тайна исповеди. Священный долг.
Он не мог никому рассказать. Это противоречит всем церковным канонам. Но он нашёл компромисс. — Какой компромисс? — После каждой исповеди отец приносил ему вещи жертвы. Сумку, документы, украшения.
Отец Василий называл это «вещественными грехами». Он верил, что, храня их на освящённой земле, он каким-то образом облегчает участь погибших. Молился за их души. Служил панихиды, без имён. Алексей слушал, не веря своим ушам. Это было безумие.
Два брата: один совершал зло, а другой священник, который покрывал его во имя каких-то странных религиозных убеждений. — А следы? — спросил он. — Как он избавлялся от них? — С помощью оборудования. Отец кремировал все вместе с официальными покойниками. Две-три процедуры в день.
Кто будет считать? Пепел высыпал в общую яму на кладбище. Никаких следов. Теперь Алексей понял, почему Громовы были так неуязвимы. Похоронный бизнес — идеальное прикрытие для таких дел. Доступ к оборудованию, к процессам, к кладбищу.
Никаких лишних вопросов. Никаких улик. — Вы знали всё это восемь лет, — сказал он. — Восемь лет. И молчали. — Да. После 2015-го были ещё жертвы, — Громов кивнул.
— Две. Анна Сорокина в 2017-м и Юлия Воронцова в 2019-м. Юлия Воронцова — дочь областного прокурора. Алексей вспомнил. Следователь Козлова упоминала, что одна из жертв была связана с прокуратурой. — Вы понимаете, что вы соучастник? — спросил он.
— Вы знали и молчали. Две женщины погибли после того, как вы узнали правду. Их судьбы на вашей совести. — Думаете, я не знаю? — Голос Громова дрогнул. — Думаете, я сплю по ночам?
Каждый раз, когда пропадала очередная девушка, я надеялся: это не он. Это кто-то другой. А потом находил новую запись в дневнике и... — Он ударил кулаком по рулю. — Я трус. Понимаете? Жалкий трус.
Я боялся потерять все. Карьеру, семью, положение. Боялся позора. Боялся, что мать узнает. Она умерла в 2018-м, так и не узнав. Может, это к лучшему?
— Почему вы рассказываете мне это сейчас? — спросил Алексей. — Потому что все кончено. Вы нашли мешки. Следствие раскопает правду. Рано или поздно.
Козлова хороший следователь. Она не отступит. И отец прокурора... Он три года давит на всех, требует найти дочь. Теперь, когда ее вещи нашли... — Громов покачал головой.
— Мой отец — конченый человек. 81 год, но голова ясная. Он уже понял, что это конец. Вчера звонил мне, просил помочь. Говорил, что нужно избавиться от каких-то еще следов. Я отказал.
— И что теперь? — Я буду давать показания. Расскажу все, что знаю. Про дневник, про дядю, про мешки. Пусть судят меня как соучастника. Я это заслужил.
Но отец должен ответить за все. Алексей смотрел на него с недоверием. — Почему я должен вам верить? Может, это ловушка? Может, вы хотите узнать, что я знаю, и потом... — Потом что? Устранить вас? — Громов горько рассмеялся.
— Я не преступник, Морозов. Я трус и подлец, но не это. И потом, какой смысл? Козлова уже знает про сережки вашей сестры. Свидетельница, которую вы нашли, даст показания. Ваша папка с материалами — я видел, как вы ее несли от редакции — ляжет на стол следователю.
Все уже в движении. Остановить это невозможно. — Он повернулся к Алексею. — Я рассказываю вам это не потому, что хочу обелить себя. Я хочу, чтобы вы знали правду. Всю правду.
О том, что случилось с вашей сестрой. Вы заслуживаете этого. — И что случилось с ней? Громов помолчал. — В дневнике отца Марина была одиннадцатой записью. Он познакомился с ней за несколько месяцев до исчезновения.
Случайно. На заправке. Разговорились. Она рассказала, что хочет стать актрисой. Он сказал, что знает людей в столице. Может помочь с контактами.
Алексей закрыл глаза. Марина всегда была доверчивой. Слишком доверчивой. — В тот день он позвонил ей на работу, — продолжал Громов. — Сказал, что едет в Киев по делам и может захватить ее. Якобы там будет кастинг для какого-то сериала.
Она отпросилась, вышла, села к нему в машину. А потом... Потом он отвез ее за город. Там все и произошло.
— Громов сглотнул. — Он написал, что все случилось быстро. Не знаю, правда ли это. Алексей чувствовал, как слезы текут по щекам.
Он не пытался их остановить. Марина. Сестренка. Она поверила незнакомому человеку, потому что мечтала о лучшей жизни. И за это поплатилась в лесу. — Мне жаль, — сказал Громов. — Я знаю, это ничего не меняет.
Но мне действительно жаль. Алексей молчал. Что тут скажешь? — Куда теперь? — спросил он наконец. — Я отвезу вас домой. А утром поеду к Козловой и дам показания.
Вы можете поехать со мной, как свидетель того, что я признался добровольно. Это важно для суда. — А ваш отец? Громов помедлил. — Честно, я боюсь, что он может что-то сделать. С собой или...
Не знаю. Он понял, что все кончено. Непредсказуемый человек. — Может, нужно... Алексей не успел договорить. Телефон Громова зазвонил. Он взглянул на экран и побледнел.
— Елена! — сказал он и принял вызов. — Да? Что? Когда? Где Маша? Хорошо. Не двигайся. Я еду. Он бросил телефон и завел двигатель. — Что случилось? — спросил Алексей. — Отец.
Он приехал к нам домой. Забрал Машу, мою дочь. Сказал Елене, что хочет проехаться с внучкой. Это было час назад. С тех пор телефон не отвечает. Машина рванула с места.
Они летели по ночным улицам Верхнереченска. Громов гнал, не обращая внимания на светофоры и знаки. Его руки на руле побелели от напряжения. — Куда он мог ее повезти? — спросил Алексей. — Не знаю. На кладбище, может быть.
Или в контору. Там крематорий. Или... Громов не договорил, но Алексей понял. — Или в лес. Туда, где он расправлялся со своими жертвами. — Звони еще раз.
Громов нажал кнопку на руле. Машина набрала номер через громкую связь. Длинные гудки. Никто не отвечал. — Черт! — Громов ударил по рулю. — Черт, черт, черт! — Позвони на кладбище.
Есть там кто-то ночью? — Сторож. Старик Михалыч. Громов набрал другой номер. После нескольких гудков ответил хриплый голос: — Алло? — Михалыч, это Громов. Игорь.
Отец не приезжал? — Геннадий Васильевич? Нет, не было. А что случилось? — Если приедет, позвони мне сразу. Срочно. — Хорошо, хорошо.
Громов сбросил вызов. — Не там. Значит, контора или... Телефон Алексея завибрировал. Незнакомый номер. Он поднял трубку. — Морозов? — Голос был старческий, но твердый.
— Это Геннадий Громов. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод. — Я знаю, что вы с моим сыном. Передайте ему трубку. — Откуда вы... — Передайте трубку, или девочка пострадает. Алексей молча протянул телефон Громову.
Тот взял, не отрывая взгляда от дороги. — Отец. — Игорек. — Голос в динамике звучал почти ласково. — Ты меня разочаровал. Собрался сдать родного отца. После всего, что я для тебя сделал.
— Где Маша? — Со мной. Не волнуйся. С ней всё хорошо. Пока. — Отец, послушай... — Нет, это ты послушай.
Я знаю, что всё кончено. Я не дурак. Но уходить собираюсь на своих условиях. Не в наручниках, не под конвоем. Понимаешь? — Отпусти Машу. Она ни при чём.
Она моя внучка, моя кровь. Она поедет со мной. — Куда?
— ...Туда, — повисла пауза. — Ты знаешь куда. Туда, где всё началось.
Если хочешь попрощаться, приезжай. Один. Без этого рабочего. И без полиции. Иначе... — Я понял. — Хороший мальчик. Связь оборвалась.
Громов резко затормозил. Машина остановилась посреди улицы. — Где это? Где всё началось? — спросил Алексей. Громов молчал несколько секунд. Потом сказал: — Охотничья заимка.
В лесу, в двадцати километрах от города. Дед построил её ещё в шестидесятых. Мы с отцом ездили туда в детстве. Рыбачить, охотиться. Я думал, он продал её давно, но... — Но там он совершал свои дела. — Да. В дневнике было описание.
Заимка стоит на берегу озера. Вокруг глухой лес. До ближайшей деревни семь километров. Никто не услышит. Алексей достал свой телефон. — Нужно звонить Козловой. Вызвать группу захвата.
Спецназ. — Нет. — Громов схватил его за руку. — Он навредит Маше. Ты не знаешь моего отца. Он не блефует. — А если ты приедет один? Что тогда? Он расправится с вами обоими.
— Может быть. Но хотя бы будет шанс. Если он увидит полицию, шанса не будет. Алексей смотрел на него. Этот человек восемь лет покрывал преступника. Из-за его молчания пострадали другие люди.
Но сейчас он был отцом, готовым рискнуть ради дочери. — Я еду с тобой, — сказал Алексей. — Он сказал: один. — Плевать. Это дело и моё тоже.
Моя сестра — одна из его жертв. Я имею право посмотреть ему в глаза. Громов помедлил, потом кивнул. — Ладно, но оружие у меня только одно. Табельный пистолет. Ты когда-нибудь стрелял? — В армии.
— Хорошо. — Он достал из бардачка пистолет и протянул Алексею. — Пистолет системы Макарова. Восемь патронов. Предохранитель здесь. Только не пали в меня случайно. Алексей взял оружие. Оно было тяжелым и холодным.
— А ты? — У меня есть ещё кое-что. — Громов открыл бардачок шире и вытащил небольшой револьвер. — Наградной. От губернатора. Никогда не думал, что пригодится. Машина снова рванула с места.
Дорога до заимки заняла почти час. Сначала по шоссе, потом по грунтовке через лес. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, ямы, колеи. Последние несколько километров Громов ехал почти на ощупь. Дорога давно заросла, и он ориентировался только по памяти. — Здесь, — сказал он наконец и заглушил двигатель.
Они вышли из машины. Вокруг абсолютная темнота и тишина. Только ветер шелестел в кронах деревьев. Где-то вдалеке ухнула сова. — Заимка в ста метрах, — прошептал Громов. — За теми соснами.
Пойдем тихо. Они двинулись через лес. Под ногами хрустели ветки. Пахло хвоей и сыростью. Алексей сжимал пистолет, чувствуя, как потеют ладони. Через несколько минут деревья расступились.
В лунном свете показалась заимка. Старый деревянный дом с покосившимся крыльцом. Окна светились. Внутри горела керосиновая лампа. Рядом с домом стоял черный джип Геннадия Громова. — Маша! — крикнул Игорь.
— Маша, ты здесь? Дверь заимки открылась. На пороге появился Геннадий Громов. Он выглядел странно, почти торжественно. Темное пальто, белый шарф, в руке — охотничье ружье. Двустволка.
— Пришел все-таки, — сказал он. — И дружка своего притащил. Я же сказал: один. — Где Маша? — Внутри, спит. Я дал ей снотворное. Не хотел, чтобы она видела все это.
— Отпусти ее. Возьми меня вместо нее. Геннадий рассмеялся. Смех был сухой, скрипучий. — Зачем ты мне, предатель? Иуда, собирался сдать родного отца? — Ты чудовище. Ты загубил 14 женщин.
— Я очищал мир от скверны. — Голос старика взлетел до визга, потом снова упал. — Они были грешницами, соблазнительницами. Я делал Божье дело. — Божье дело? — Алексей шагнул вперед. — Ты лишил жизни мою сестру.
Ей было 22 года. Она хотела стать актрисой. Мечтала о нормальной жизни. Какой грех она совершила? Геннадий прищурился, глядя на него. — Морозов... брат Марины, я тебя помню. Ты был мальчишкой тогда. Ходил в ту же школу, что и мой внук.
— Какой грех она совершила? — повторил Алексей. — Отвечай! — Она соблазняла меня своей молодостью, своей красотой. Смотрела на меня этими глазами. Улыбалась. Они все так делали.
Думали, старик не понимает. А я понимал. Я все понимал. Алексей почувствовал, как ярость затапливает его. Этот безумный старик забрал его сестру, потому что она была молодой и красивой.
Потому что улыбалась. Потому что он — больной человек, вообразивший себя орудием высших сил. — Ты проведешь остаток дней за решеткой, — сказал он. — Нет. — Геннадий покачал головой. — Не проведу. Я уже все решил.
Сегодня последняя ночь. Моя и... — Он посмотрел на дом. — И моей внучки. Чистая душа. Невинная. Она уйдет со мной туда, где нет греха. — Ты не посмеешь!
Игорь рванулся вперед. Геннадий вскинул ружье. — Стой. Еще шаг, и я выстрелю прямо здесь. А потом вернусь к Машеньке. Игорь замер. — Отец, пожалуйста. Она твоя внучка.
Твоя кровь. — Ты сам говорил. Именно поэтому я не могу оставить ее в этом грязном мире. Она вырастет и тоже станет грешницей. Как все они. Лучше забрать ее сейчас. Чистой. Алексей понял: старик совершенно безумен.
Невозможно договориться с безумием. Невозможно апеллировать к логике, к чувствам. Он решил забрать внучку и сделает это, если его не остановить. Он начал медленно смещаться в сторону, чтобы зайти сбоку. Геннадий заметил. — Не двигайся, Морозов. Я старый, но глаза у меня хорошие. Ты не успеешь выстрелить в нас обоих.
У тебя двустволка. А мне не нужно в обоих. Хватит одного. Он перевел ружье на Игоря. — Ты первый, сынок. За предательство. Алексей прыгнул. Выстрел грохнул оглушительно.
Алексей почувствовал, как что-то горячее обожгло плечо, но не остановился. Он врезался в Геннадия, сбил его с ног. Ружье отлетело в сторону. Старик оказался неожиданно сильным. Он отчаянно сопротивлялся. Завязалась борьба.
— Пусти, — хрипел Геннадий. — Пусти, щенок. Алексей нанес удар. Старик взвыл, ослабил хватку. Алексей вскочил на ноги, отпрыгнул назад. Игорь уже поднял ружье и направил на отца. — Лежать! Не двигаться!
Геннадий медленно сел. Он смотрел на сына, и в его глазах было что-то страшное. Ни страх, ни злоба — разочарование. — Ты выбрал его, — сказал он, — чужака, вместо родной крови. — Я выбрал свою дочь. Она моя родная кровь. Не ты.
Геннадий покачал головой. — Я создал тебя, вырастил, сделал человеком. А ты… Он вдруг рванулся в сторону к валявшемуся рядом охотничьему ножу. Алексей не успел среагировать, но Игорь успел. Выстрел из револьвера.
Геннадий дернулся и упал. Нож выпал из его руки. Игорь подбежал к нему. Алексей видел, как он опустился на колени, как склонился над телом. — Отец? Отец? Геннадий еще дышал.
Ситуация была серьезной. — Ты… — прохрипел старик. — Ты все равно мой сын. Моя кровь. Запомни это. Его глаза закатились. Он потерял сознание.
Алексей достал телефон и набрал номер Козловой. — Наталья Викторовна, записывайте координаты. Нам нужна скорая и следственная группа. Геннадий Громов — опасный преступник. Ранен. Его сын готов дать показания. Он продиктовал координаты и повесил трубку. Игорь сидел на земле рядом с отцом.
Он не плакал. Просто смотрел в пустоту. — Маша? — сказал Алексей. — Нужно проверить Машу. Они вошли в дом. Девочка лежала на старой кровати, укрытой одеялом. Дышала ровно, просто спала.
Снотворное еще действовало. Игорь опустился рядом с ней на колени и взял за руку. — Все хорошо, доченька, — прошептал он. — Все хорошо. Папа здесь. Алексей вышел на крыльцо. Плечо болело.
Задело по касательной. Ничего серьезного. Он сел на ступеньки и посмотрел на небо. Звезды были яркими, холодными. Где-то там, наверное, была Марина. Смотрела на него.
Ждала справедливости. — Я нашел его, сестренка, — сказал Алексей вслух. — Нашел того, кто это сделал. Теперь он ответит. Ветер прошелестел в соснах. Словно ответ. Скорая и следственная группа приехали через полтора часа.
К тому времени Геннадий Громов пришел в сознание, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его погрузили на носилки и увезли в областную больницу под конвоем. Машу забрала приехавшая Елена. Девочка проснулась уже в машине, ничего не помня. Снотворное сделало свое дело. Мать сказала ей, что дедушке стало плохо и его увезли в больницу. Правду она узнает позже. Гораздо позже.
Алексея тоже осмотрели врачи. Рана оказалась неглубокой. Несколько швов, перевязка. К утру он уже давал показания следователю Козловой в ее кабинете. Игорь Громов сидел в соседнем кабинете и рассказывал все. Про дневник отца, про разговор с дядей-священником, про годы молчания.
Он ничего не скрывал и ни на что не надеялся. Знал, что его ждет. Дело получило огромный резонанс. Сначала региональный, потом в масштабах всей страны. Опасный преступник, орудовавший 30 лет в маленьком провинциальном городке. Священник, который покрывал его именем веры. Полицейский, который знал и молчал. Журналисты слетелись в Верхнереченск.
Камеры, микрофоны, бесконечные вопросы. Алексей отказывался от интервью. Ему нечего было сказать этим людям. Они хотели сенсации, скандала, рейтингов. А он хотел только одного — справедливости. Геннадий Громов выжил.
Врачи провели сложную операцию и спасли его. Через три недели его перевели из больницы в следственный изолятор. На допросах он вел себя странно. Иногда полностью отрицал свою вину, называл все клеветой и заговором. Иногда впадал в религиозный экстаз, говорил о высшей миссии и очищении мира. Психиатры диагностировали расстройство личности с бредом преследования. Но вменяемым его все-таки признали.
Он понимал, что делает, и мог руководить своими действиями. Дневник нашли в его сейфе, точно там, где говорил Игорь. Толстая тетрадь в клеенчатой обложке, исписанная убористым почерком. Четырнадцать имен, четырнадцать дат, четырнадцать описаний — холодных, деловитых, без тени раскаяния. Марина Морозова была одиннадцатой. Алексей попросил Козлову показать ему эту страницу.
Она не хотела, говорила, что это ни к чему, что он только расстроится. Но он настоял. Запись была короткой. Дата — 14 сентября 2005 года. Имя, возраст. Продавщица.
Хочет в артистки. Глупая, доверчивая. Ехала со мной добровольно. Дело заняло сорок минут. Все скрыто, как обычно. Вот и все.
Вся жизнь его сестры в нескольких строчках. Дело заняло сорок минут. Алексей вернул тетрадь следователю и вышел из кабинета. Дошел до санузла. Запер дверь. И только тогда позволил себе заплакать. Следов так и не нашли. Геннадий избавлялся от улик в крематории вместе с официальными покойниками.
Установить что-либо детально было невозможно. Родственники жертв так и не смогли попрощаться со своими близкими по-человечески. Им остались только вещи из тех мешков. Сумки, украшения, документы. Жалкие осколки оборванных жизней. Суд над Геннадием Громовым начался в марте 2024 года. Зал был переполнен. Родственники жертв, журналисты, просто любопытные. Алексей сидел в первом ряду и не сводил глаз с подсудимого.
Старик выглядел плохо. Похудел, осунулся, седые волосы торчали клочьями, но взгляд остался прежним: холодным, пустым, нечеловеческим. Он смотрел на зал, как смотрят на насекомых. Обвинение было длинным. 14 эпизодов, похищение, незаконное хранение оружия, угрозы. Геннадий не признал вину ни по одному пункту.
Его адвокат, назначенный государством, пытался строить защиту на невменяемости. Не получилось. Экспертиза была однозначной. Родственники жертв выступали один за другим. Матери, отцы, сестры, братья. Они рассказывали о своих погибших: какими они были, о чем мечтали, как их не хватает.
Некоторые плакали, некоторые кричали. Одна женщина попыталась броситься на Геннадия. Ее удержали приставы. Алексей тоже выступил. Рассказал о Марине, о том, как она мечтала стать актрисой, о том, как мать потеряла рассудок от горя. О сережках, которые он нашел в мешке на чердаке церкви. Он смотрел прямо в глаза Геннадию, когда говорил.
— Ты отнял у меня все. Сестру, мать, нормальную жизнь. Восемнадцать лет я не знал, что случилось. Восемнадцать лет надеялся, что она жива. А ты все это время жил в своем большом доме, получал награды, сидел в президиумах.
Почетный гражданин, меценат, преступник. Геннадий смотрел на него без всякого выражения, как на пустое место. — Я хочу, чтобы ты понес наказание, — закончил Алексей. — Медленно, в одиночестве, понимая, что весь мир знает, кто ты такой на самом деле. Это будет справедливо. Приговор огласили в конце мая. Пожизненное заключение. Геннадия Громова этапировали в колонию особого режима в Ровенской области. Там он и останется. Через год, через пять, через десять.
Это уже не важно. Важно, что он никогда не выйдет на свободу. Игоря Громова судили отдельно. Обвинение: «Укрывательство особо тяжких преступлений, злоупотребление служебным положением, фальсификация доказательств». Он полностью признал вину и сотрудничал со следствием.
Это учли. Приговор — восемь лет колонии общего режима. Елена подала на развод сразу после ареста мужа. Забрала дочь и уехала из Верхнереченска — куда, Алексей не знал. Да и не хотел знать. У нее была своя жизнь, свои заботы.
Она помогла ему, рискуя всем. И он был ей благодарен. Но их пути разошлись. Храм Святого Николая закрыли на время расследования. Потом передали другому настоятелю. Чердак разобрали, нишу замуровали. Говорили, что новый священник отслужил там особый молебен за упокой душ невинно пострадавших. Алексей не ходил.
Он больше не верил людям, которые позволяют подобным вещам происходить под их покровительством. Память об отце Василии тоже не пощадили. Его имя убрали с мемориальных досок. Портрет сняли со стены в церковном приюте. Епархия выступила с официальным заявлением, осуждающим его действия. Тайна исповеди — это одно.
Но хранить вещи жертв, молчать о преступлениях, фактически покрывать виновного — это уже не имело оправдания. Некоторые прихожане отказывались верить. Говорили, что отца Василия оклеветали, что он был святым человеком. Алексей не спорил с ними. У каждого своя правда.
Геннадия Громова-старшего лишили звания почетного гражданина. Его имя убрали со всех табличек, грамот, благодарственных писем. Ритуальное агентство закрыли. Никто не хотел обращаться в место с такой ужасной репутацией. Здание выкупил какой-то предприниматель и открыл там автомойку. Дом Громовых на центральной улице стоял пустой. Окна заколочены, на воротах объявления о продаже.
Никто не покупал. Слишком много призраков. Верхнереченск постепенно возвращался к нормальной жизни. Люди привыкают ко всему: к трагедиям, к разоблачениям, к потрясениям. Проходит время, и острота притупляется. Боль уходит на второй план. Жизнь продолжается.
Алексей остался в городе. Он сам не знал почему. Может, потому, что здесь покоилась мать. Может, потому, что здесь он наконец узнал правду о сестре. Может, потому, что ему просто некуда было идти. Он продолжал работать в строительной бригаде. Обычная работа, обычная жизнь.
По вечерам сидел в своей съемной квартире, смотрел телевизор, иногда выпивал. Не слишком много. Он видел, к чему это привело мать. Иногда он ходил на кладбище. Не на могилу матери, там он бывал редко. На другое место, у ограды, в самом конце, где росли старые березы. Там стоял небольшой памятник.
Алексей поставил его на свои деньги. Почти все сбережения ушли. Простой серый камень с фотографией и надписью: «Марина Морозова. 1983-2005. Любимая сестра. Помним. Скорбим». Места захоронения не было.
Просто камень и фотография. Но Алексею нужно было место, куда можно прийти, где можно посидеть, помолчать, вспомнить. Однажды, это было уже осенью 2024-го, он сидел у памятника и услышал шаги за спиной. Обернулся. К нему шла женщина лет пятидесяти. Худая, седая, с усталым лицом.
Она остановилась рядом и посмотрела на фотографию Марины. — Красивая была девочка, — сказала она. — Да. — Моя дочь тоже была красивая. Оксана. Она пропала в 2013-м. Алексей молча кивнул. — Оксана Белова, та, что работала на почте.
— Я хотела поблагодарить вас, — продолжала женщина. — Если бы не вы, мы бы так и не узнали правду. Всю жизнь думали бы, что она просто уехала. — Я не сделал ничего особенного, просто нашел мешки. — Вы не отступили. Копали, искали, рисковали.
Многие бы на вашем месте просто отдали всё полиции и забыли. А вы... Она замолчала. Потом достала из сумки маленький букет. — Астры. Поздние, осенние.
Можно? — Она кивнула на памятник Марине. — Конечно. Женщина положила цветы к камню. Постояла, склонив голову. Потом повернулась к Алексею. — Меня зовут Галина. Галина Белова.
— Алексей. — Я знаю. Весь город знает. — Она помолчала. — Мы, родственники жертв, хотим поставить общий памятник всем 14 девушкам в центре города, на площади. Чтобы люди помнили, чтобы такое больше не повторилось. — Хорошая идея.
— Администрация сначала отказывала. Говорили, не надо ворошить прошлое. Город и так настрадался. Но мы написали петицию, собрали подписи. Местные власти поддержали. Памятник поставят весной. Алексей кивнул.
— Приходите на открытие, — сказала Галина. — Вы заслужили. Она ушла. Алексей остался один. Он смотрел на фотографию сестры. Молодое, веселое лицо, широкая улыбка, ямочки на щеках. Ей было 22 на этом снимке.
Всего 22. Вся жизнь впереди. — Справедливость восторжествовала, сестренка, — сказал он вслух. — Как ты и хотела бы. Он ответит за свои деяния. А тебя будут помнить. Всех вас будут помнить.
Ветер прошелестел в березах. Желтые листья кружились в воздухе, падали на землю, на серый камень памятника. Алексей достал сигарету, закурил. Выпустил дым в холодное осеннее небо. Впервые за много лет он чувствовал что-то похожее на покой. Памятник открыли в мае 2025 года. Четырнадцать имен на черном граните.
Четырнадцать фотографий. И надпись: «Памяти невинно пострадавших. 1991-2019. Светлая память». На открытие пришел весь город. Говорили речи, возлагали цветы. Алексей стоял в стороне и смотрел.
Рядом с ним остановилась старушка, Вера Павловна, та самая соседка, которая видела Марину в день исчезновения. — Дождались, — сказала она. — Справедливость есть на свете. Медленная, но есть. — Есть, — согласился Алексей. — Что теперь будешь делать? Он пожал плечами.
— Жить, работать, помнить. Вера Павловна кивнула. — Это правильно. Ушедшим — память, живым — жизнь. Марина бы хотела, чтобы ты был счастлив. Алексей посмотрел на памятник, на фотографию сестры среди тринадцати других лиц. — Может быть, — сказал он. — Может быть.


















Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.