Декабрьская ночь ещё не уступила место рассвету, когда Григорий Сафонов проснулся в комнате бывшей геологической станции. В пятьдесят два года он оставался широкоплечим и крепким, но седина уже выбелила коротко остриженные волосы, а лицо стало жёстким от мороза и долгого молчания. В печи едва теплился огонь, пахло керосином, золой и старой шинелью, висевшей у двери. Григорий сел на узкой койке, обхватил колени и несколько секунд ждал, пока дыхание снова начнёт ему подчиняться.
Сон вернул его в далёкое каменистое ущелье: оборванная связь, вспышки, крик раненого радиста, к которому они тогда не сумели пробиться. Такие ночи преследовали ветерана много лет. В городе хлопок двери превращался для него во взрыв, визг тормозов напоминал о технике, а чужой смех звучал слишком близко. Поэтому Григорий поселился у старой выработки, где вокруг были только горы, лес и метель. Правда, иногда вой ветра всё равно становился похож на гул вертолётов.
На станции ему было проще объяснить каждый звук. Треск давала печь, скрипела старая рама, по крыше била ледяная крупа. Здесь никто не подходил сзади и не спрашивал, почему он внезапно замолчал. Григорий убеждал себя, что выбрал уединение из любви к лесу, хотя знал настоящую причину: среди людей приходилось постоянно помнить, что война закончилась, а в одиночестве можно было ничего не объяснять.
Даже в этой тишине тело оставалось настороже. Он спал одетым, держал нож на расстоянии вытянутой руки и просыпался от перемены ветра. Иногда выходил на крыльцо среди ночи, считал шаги от двери до поленницы и обратно, пока сердце не замедлялось. Утром следы заметало, будто прогулки не было. Так проходили недели, похожие одна на другую, пока декабрьский рассвет не принёс звук из расщелины.
Он налил холодной воды, сделал глоток и поморщился от боли в зубах. Резкое ощущение помогло окончательно вернуться в настоящее. Потом проверил печь, добавил два полена и собрал привычный набор: фонарь, складной нож, моток верёвки, бинты и простейшие лекарства. Выцветшая полевая одежда давно лишилась каких-либо знаков, поверх неё он надел ватную куртку и старые кожаные перчатки. До наступления дня Григорий решил пройти к заброшенной дороге возле апатитовой выработки.
Походы к старой дороге были частью режима, который он создал для себя без календаря. Сначала проверял состояние тропы, затем осматривал выработку и возвращался до темноты. Необходимости в этом почти не было, но понятный маршрут удерживал дни от распада. В маленький медицинский набор Григорий всегда клал больше бинтов, чем мог понадобиться ему самому. Привычка рассчитывать помощь на нескольких людей пережила всех, для кого когда-то предназначалась.
Снаружи темнота отливала холодным синим. Сухая пурга несла по земле колючий снег, старые ели стонали под ветром, а мороз опустился до двадцати четырёх градусов ниже нуля. На подъёме снова заныло правое бедро, где много лет сидела осколочная боль. Григорий шёл размеренно, считая дыхание так, как учила врач: четыре шага на вдох, короткая задержка, ещё четыре на выдох. Когда тревога усиливалась, он останавливался и называл вслух то, что видел рядом: снег, камень, ель.
Когда врач впервые предложила этот способ, Григорий выслушал её из вежливости и решил больше не возвращаться. Никакой счёт не мог оживить погибших, никакие названия предметов не меняли прошлого. И всё же в лесу он обнаружил, что простые слова не спорят с памятью, а лишь ставят рядом с ней настоящее. Боль в бедре тоже помогала: она была неприятной, зато понятной и принадлежала сегодняшнему телу.
Снег лежал твёрдой коркой, местами под ней скрывался лёд. Ветер бил сбоку и заставлял наклонять голову. Григорий не торопился: спешка сбивала дыхание, а затем вместе с ним начинали путаться времена и места. Он проверял следы животных, отмечал свежие изломы на ветках и слушал лес. Обычно этот путь не приносил ничего, кроме усталости. В то утро привычное безлюдье оказалось обманчивым…
