Нотариус Карпов читал завещание так, будто перечислял товары на складе. Без выражения, без пауз, глядя в бумагу поверх очков. Кабинет у него был маленький, с бежевыми стенами и календарём за прошлый год. На подоконнике стоял кактус в горшке — единственное живое во всём этом казённом пространстве.
– Квартира, расположенная по адресу: Столица, улица Академическая, дом четырнадцать, квартира сорок один, – завещана Тамаре Алексеевне Ракитиной.
Тамара кивнула. Она сидела справа от меня, и я чувствовала, как её тело расслабилось. Будто выдохнуло. Она ждала этих слов, наверное, последние пять лет, с тех пор как бабушка стала плохо ходить и начала путать дни недели. Низкий хрипловатый голос Тамары заполнял любую комнату без усилий, но тут она молчала. Кивнула – и всё.
– Дачный дом с участком в садоводческом товариществе «Берёзки», Центральный регион, – завещан Зинаиде Алексеевне Ракитиной.
Зинаида тоже кивнула. Она устроилась у окна и крутила кольца на пальцах – три на левой руке, два на правой. Эта привычка появилась у неё давно, ещё до того, как она располнела и кольца стали врезаться в кожу. Она крутила их всегда: когда ждала, когда волновалась, когда считала в уме. Сейчас она считала.
Я молча ждала. Мне ничего не было нужно от этого завещания. Я приехала из соседнего города, потому что надо было приехать. Потому что бабушка умерла, и кто-то должен был сидеть в этом кабинете и слушать, как чужой человек раздаёт её жизнь по пунктам.
На похоронах я стояла у края. Тамара распоряжалась, кому нести венки, Зинаида плакала, но негромко, аккуратно, чтобы тушь не потекла. Я не плакала. Я уже не могла. Стояла и смотрела на гроб и думала о том, что бабушка терпеть не могла белые гвоздики, а их принесли три букета. Она любила ландыши. Но в феврале ландышей нет.
– И последний пункт, – сказал Карпов.
Тамара повернулась ко мне. Зинаида перестала крутить кольца…
