– Внучке, Надежде Ильиничне Ракитиной, – чемодан кожаный, коричневый, находящийся в кладовке по адресу вышеуказанной квартиры.
Тишина. Секунда. Две. И Тамара засмеялась.
Не зло. Просто засмеялась, как смеются люди, когда слышат нелепость. Когда кто-то на полном серьёзе произносит слово «чемодан» в документе, где до этого были квартира и дача.
– Чемодан? – переспросила Зинаида.
Карпов посмотрел на неё поверх очков.
– Чемодан. Кожаный. Коричневый. В кладовке.
Зинаида фыркнула и снова начала крутить кольца. Старшая сестра откинулась на стуле и развернулась в мою сторону. Она входила в любое помещение так, будто пространство принадлежит ей, ступала тяжело, с пятки, и говорила так же – весомо, не терпя возражений.
– Ну, Надя, – сказала она, – бабушка тебя не забыла.
В её голосе не было злости. Скорее снисхождение. Она же получила квартиру – трёхкомнатную, в столице, пусть и не в центре, но всё равно. Могла себе позволить быть великодушной.
Я ничего не ответила. Подписала бумаги. Забрала свой экземпляр. Вышла из кабинета.
У двери Карпов поймал мой взгляд. Или мне показалось. Он снял очки, протёр их полой пиджака и сказал:
– Валентина Петровна составила завещание в двадцатом году. Пришла сама, без сопровождения. Всё продиктовала по памяти, без запинок.
Я кивнула. Не поняла, зачем он мне это говорит. Вышла.
На улице было холодно. Март, но ветер ещё зимний, колючий, в лицо. Я застегнула куртку до подбородка и пошла к метро. Мне нужно было забрать чемодан.
Квартира бабушки пахла так же, как всегда. Лавандовое мыло, которое она покупала на Центральном рынке. Старая мебель, полированный сервант с хрусталём, который никто никогда не доставал. И что-то ещё, тёплое, уже выветривающееся, и от этого больнее всего.
Тамара пришла со мной. Она же теперь хозяйка квартиры, ей надо было «посмотреть, что к чему». Зинаида осталась на лестнице, говорила по телефону – обсуждала с кем-то стоимость ремонта дачи…
