— Ты правда думала, что я позволю тебе войти в нашу семью с пустыми руками и мутным прошлым?
Чайная ложка звякнула о край блюдца так резко, что Мария вздрогнула. В просторной кухне у Власенко всё было идеально: светлые фасады без единого пятнышка, полотенца сложены ровными прямоугольниками, на подоконнике — одинаковые горшки с белыми орхидеями. Даже запах был не домашний, а какой-то выставочный: лимонное средство для пола, дорогой кофе, холодная чистота.
Мария сидела за столом, сжимая пальцами чашку, хотя чай давно остыл. На безымянном пальце поблескивало тонкое кольцо — простое, без камня. Павел купил его на первую зарплату после повышения, долго извинялся, что не может позволить себе что-то «как у людей», а она тогда смеялась и прижимала кольцо к губам, будто это была самая драгоценная вещь в мире.
Сейчас кольцо казалось ей слишком заметным. Как будто именно оно раздражало Елену Викторовну сильнее всего.
— Мама, хватит, — Павел стоял у окна, скрестив руки на груди. — Мы уже это обсуждали.
— Нет, Павел, — свекровь подняла ладонь. — Это ты обсуждал. А я слушала твои детские оправдания. «Она хорошая», «она работает», «она меня любит». Меня не интересуют эти сопли. Меня интересует, кто она такая.
Мария медленно поставила чашку. На дне дрожал тонкий круг заварки. Она почувствовала, как к горлу подкатывает неприятный, знакомый с детства ком — тот самый, который появлялся, когда воспитательница в детдоме перед всеми спрашивала, кто разбил вазу, а виноватым заранее считался тот, у кого нет родителей, чтобы прийти и заступиться.
— Я вам ничего не скрывала, — сказала Мария тихо. — Я выросла в детском доме. Потом училась. Работала. Больше мне нечего рассказывать.
Елена Викторовна усмехнулась, не глядя на нее. У нее была красивая, ухоженная усмешка женщины, привыкшей побеждать не криком, а интонацией.
— У сирот всегда нечего рассказывать. Пока не начинаешь копать.
Павел резко оттолкнулся от подоконника.
— Мама!
— Что мама?
