В доме родителей Назара со мной происходило одно и то же: я приезжала на семейный обед, ела то, что мне заботливо подсовывали, а потом проваливалась в тяжелый, липкий сон, будто кто-то выключал во мне свет. Просыпалась я через несколько часов — разбитая, с мутной головой и странным ощущением, что за время моего забытья рядом происходило нечто, о чем мне лучше не знать. Первые разы я пыталась объяснить всё усталостью, работой, давлением, чем угодно. Но когда однажды, открыв запись с тайно включенного диктофона, я услышала на седьмой секунде тихую мужскую фразу, внутри у меня всё оборвалось.
Меня зовут Олеся, мне двадцать семь. Я работала аудитором в финансово-консалтинговой фирме в большом городе, где жизнь почти всегда неслась быстрее, чем хотелось бы. Моя работа состояла из бесконечных таблиц, сверок, отчетов, чужих ошибок и чужих денег. В периоды сдачи годовой отчетности я могла возвращаться домой далеко за полночь, есть прямо над ноутбуком и засыпать с мыслью о том, какие документы нужно проверить утром.
С Назаром мы были женаты три года. Он занимался строительными проектами, постоянно ездил на встречи, говорил с подрядчиками, спорил по телефону о сроках и сметах. Его отец, Богдан Романович, занимал высокую должность в местном строительном управлении. Человек с тяжелым взглядом, уверенными движениями и той спокойной властностью, которую не нужно доказывать словами. Свекровь, Галина Степановна, раньше преподавала химию старшеклассникам, а после выхода на пенсию занялась домом, грядками, цветами, рынком и оздоровительной гимнастикой в парке.
С самого начала нашей семейной жизни у родителей Назара существовало правило, которое не обсуждалось. Каждое второе воскресенье месяца мы должны были приезжать к ним на дачу на обед. Неважно, сколько у меня было работы, насколько Назар был занят, как я себя чувствовала и какие у нас были планы. Это называлось семейной традицией. А с традициями в их доме спорить было не принято.
Три года мы не пропускали эти обеды ни разу. Я привыкла к большому столу, к плотным блюдам, к долгим разговорам Богдана Романовича о строительстве, к мягкой суете Галины Степановны на кухне. Иногда мне казалось, что я действительно стала частью этой семьи. Они называли меня «дочкой», Назар сидел рядом, подливал мне чай, и я старалась верить, что всё это — нормальная, крепкая родственная близость.
Странности начались ранней весной. В тот день я приехала уставшая сильнее обычного. У нас на работе только что закончилась проверка, тянувшаяся почти две недели, и я спала по четыре часа, иногда меньше. Галина Степановна приготовила томленую свиную рульку, густой рыбный суп с травами и еще несколько блюд, от которых весь дом пах пряностями, мясом и дымком. Богдан Романович достал бутылку домашней настойки, сказал, что привез ее от старого знакомого, и поставил на стол с таким видом, будто открывал что-то почти семейное.
Всё было как обычно. За столом смеялись, вспоминали каких-то знакомых, обсуждали ремонт дороги, цены на материалы, новую теплицу. Я старалась улыбаться, хотя веки уже тянуло вниз от недосыпа. Богдан Романович сам пододвинул ко мне тарелку и налил суп почти до краев.
— Ешь, Олесенька, — сказал он добродушно. — Вы там в офисах все худеете, бледнеете. Тебе силы нужны.
Я поблагодарила и стала есть. Суп был горячий, насыщенный, с непривычным травяным привкусом. Сначала я не обратила на это внимания. За столько лет я привыкла, что Галина Степановна любит добавлять в блюда какие-то свои сборы, семена, коренья, сушеные листья. Но минут через десять после первых ложек мне внезапно стало нехорошо.
Это не было похоже на обычную сонливость после плотного обеда. Меня не просто клонило в сон — меня словно придавило изнутри. Голова наливалась тяжестью, мысли стали вязкими, будто я пыталась идти по колено в глине. Руки ослабли. Вилка в пальцах дрогнула, и я едва не уронила ее на тарелку. Звуки вокруг начали отдаляться, голоса за столом расплывались, словно доносились из соседней комнаты.
Галина Степановна первой заметила, что со мной что-то происходит.
— Олесенька, тебе нехорошо?
