— Какая-то конторская крыса будет меня учить?
Строй перед ним стоял неподвижно, но эта неподвижность была не дисциплиной. Она больше походила на оцепенение стада, загнанного к обрыву. Сотни молодых лиц смотрели прямо перед собой, никто не смел повернуть головы, хотя каждый чувствовал, как в воздухе сгущается беда. Даже ветер, гулявший над плацем, будто стих, упершись в грубый голос командира.
Те, кто служил в «Вепре» не первый месяц, уже знали эту интонацию. После нее обычно следовали унижение, боль и показательное наказание. Новички еще надеялись, что все обойдется словами, но старшие понимали: Бурлак не кричал просто так. Он всегда выбирал жертву так, чтобы остальные потом долго помнили, где их место.
Кто-то в строю едва заметно сглотнул, кто-то сильнее вдавил подбородок в воротник. Но ни одна шеренга не дрогнула. В этом и заключалась власть Бурлака: он довел людей до такого состояния, когда они боялись не только сопротивляться, но даже сочувствовать слишком открыто. Любой взгляд мог стать доносом, любое движение — поводом для новой расправы.
Это не было обычным окриком. Голос полковника Тараса Бурлака ударил по плацу, как раскат грома, и будто заставил дрогнуть бетон под сапогами строя. На его лице вспухла багровая ярость, в глазах горело то тупое, сытое презрение, которое появляется у человека, давно привыкшего считать чужой страх своей собственностью.
Женщина перед ним казалась совсем неподходящей для этого места. Невысокая, сутулая, в устаревшем бежевом костюме, с нелепой завивкой и толстыми очками, она прижимала к груди потертый портфель так, будто тот мог защитить ее от происходящего. Она успела только приоткрыть рот, пытаясь что-то сказать, когда огромный кулак Бурлака с коротким свистом рассек воздух.
Удар вышел глухим и страшным. Голова женщины резко дернулась в сторону, очки съехали, тело пошатнулось и начало падать на холодные плиты. На лице полковника появилась довольная, почти хищная усмешка. Ему мало было ударить. Ему нужно было, чтобы все видели: здесь решает он, и только он.
— Поднять ее, — бросил он, даже не повернув головы. — За волосы. Пусть запомнит, куда явилась.
Четверо здоровенных сержантов, стоявших рядом, двинулись вперед с одинаковыми кривыми улыбками. Они были похожи не на военнослужащих, а на откормленных цепных псов, которых хозяин только что спустил с поводка. На глазах у сотен солдат они протянули руки к лежащей женщине, не сомневаясь ни секунды.
Никто из них не видел в ней человека. Для них она уже стала частью показательного урока: чужой слабостью, которую можно было бросить под ноги командиру, чтобы заслужить его одобрение. В этом батальоне так привыкли. Сначала смеялись над тем, кто упал, потом делали вид, что не слышат его дыхания, а после — сами боялись оказаться на его месте.
В задних рядах строя рядовая Олеся Левченко побелела до серого. Ее губы беззвучно дрогнули, пальцы сами сжались в кулаки, но ноги словно приросли к земле. Она узнала эту женщину. Узнала, несмотря на чужую одежду, смешные волосы и намеренно слабую походку.
Но никто вокруг, включая самого Бурлака, не понимал, кого он только что ударил. Никто не знал, что под маской жалкой служащей скрывалась генерал-майор Марьяна Степановна Левченко, легенда центрального командования киберопераций, женщина, которую в закрытых штабных коридорах называли коротко и с опаской — Гюрза.
Кулак Бурлака ударил не по беззащитной чиновнице. Он нажал на невидимую кнопку, после которой под ногами у целой прогнившей системы должен был раскрыться огонь…
