За несколько дней до этого, глубокой ночью, кабинет Марьяны Левченко в защищенном секторе центрального командования все еще сиял холодным белым светом. За панорамным окном мерцал большой город, распавшийся на тысячи темных и золотых точек, но Марьяна не смотрела наружу. Весь ее мир в этот час был собран в цепочку экранов перед рабочим столом.
По мониторам непрерывно бежали строки телеметрии, пакеты данных, тревожные маркеры вторжений и ответные команды. Враждебная хакерская группа уже почти час билась в один из наиболее уязвимых узлов оборонной сети. Их атаки шли волнами, меняли форму, рассыпались на ложные маршруты, возвращались через подставные адреса. И каждый раз они упирались в невидимую стену.
В центре этой стены сидела Марьяна.
На главном экране медленно раскрывалась карта атаки. Красные линии тянулись из десятков узлов, сливались, расходились, снова собирались в один узкий луч, нацеленный в защищенное хранилище. Противник работал грамотно: сперва шум, потом ложные попытки, затем тихий проход через почти забытый служебный порт. Любой другой дежурный мог бы принять это за второстепенный сбой.
Марьяна увидела замысел сразу. Она даже не повысила голоса. Для нее паника была роскошью, которую могли позволить себе только те, кто не отвечает за последствия. Она отсекла ложные маршруты, оставила один проход нарочно приоткрытым и приготовила обратный следящий код, как охотник оставляет приманку у входа в нору.
На ней не было мундира. Только темный мягкий свитер, поднятые рукава и тонкие пальцы, летавшие по клавиатуре с пугающей точностью. Но по выражению ее лица можно было понять: перед экранами находится не программист и не чиновник, а командир на передовой. Для нее война давно перестала быть грохотом артиллерии. Ее война звучала иначе — беззвучным ревом серверов, вспышками предупреждений, нулями и единицами, которые могли обрушить мосты, ослепить радары или спасти тысячи жизней.
Она давно привыкла, что ее победы почти никто не видит. После удачной операции не бывает парада, не остается обожженной земли, не гремят фанфары. Просто где-то продолжает работать связь, не падает система управления, не открывается дверь в закрытую сеть. Марьяна никогда не жаловалась на такую невидимость. Ей даже нравилось, что настоящий результат измеряется тишиной: если утром никто не узнал о ночной атаке, значит, она выиграла.
Но эта тишина требовала полной отдачи. Иногда она забывала есть, иногда по двое суток не выходила из защищенного сектора, иногда отвечала дочери короткими сообщениями между двумя кризисами. Тогда ей казалось, что это временно и Олеся понимает. Теперь, оглядываясь назад, она не раз спросит себя, не спряталась ли за службой от того, что должна была заметить раньше.
— Третий контур усилить. Ложный маршрут — на канал «Семь». Подбросьте им приманку, пусть считают, что нашли проход.
Из динамика сразу пришел сдержанный ответ. Подчиненные не переспрашивали. Они знали, что приказ Левченко редко нуждается в пояснении. В ее мире ошибка стоила слишком дорого, а сомнение могло открыть дверь врагу.
Так она жила почти двадцать лет: просчитывала, контролировала, закрывала лазейки, предвидела чужие ходы прежде, чем противник сам понимал, куда собирается ударить. За это ее уважали. За это боялись. За это и прозвали Гюрзой: если она однажды впивалась в цель, то уже не отпускала, пока у той не заканчивался воздух.
В ту ночь все выглядело привычно: холодный кофе, сухие доклады, усталые лица операторов на соседних экранах. Марьяна уже собиралась довести атаку до полного обратного отслеживания, когда в эту идеально выстроенную, почти безличную войну вошел звук из другой жизни…
