— Подпишешь сегодня, — сказала Ольга и положила на кухонный стол папку с документами так, будто бросила мокрую тряпку. — Или завтра я подаю заявление, и ты будешь объяснять не мне, а следователю, как довел отца до смерти.
Александр стоял у плиты, держал в руке чайник и не сразу понял, что вода уже переливается через край чашки. Кипяток потек по столешнице, зашипел на старой конфорке. Он дернулся, поставил чайник мимо подставки, обжег пальцы и только тогда выругался сквозь зубы.
На кухне пахло лекарствами, влажной собачьей шерстью и кислой капустой из открытой банки. Окно запотело от пара. За стеной кто-то включил дрель — коротко, зло, будто специально вонзал звук в виски.
Ольга сидела на табуретке в черном пальто, не расстегивая его. Платок на шее был завязан слишком аккуратно, губы подкрашены бледной помадой. Она выглядела не как женщина, похоронившая отца четыре дня назад, а как человек, пришедший закрыть сделку.
Рядом с ней, опершись плечом о холодильник, стоял Павел. Муж Ольги, плотный, коротко стриженный, с тяжелым подбородком. Он молчал, но молчание у него было громче слов. Пальцы постукивали по дверце холодильника — раз, раз, раз. Каждый удар отзывался у Александра под ребрами.
На коврике у батареи лежал Рой — старый рыжеватый пес с проседью на морде. Когда-то он был широкогрудым, быстрым, с таким голосом, что во дворе умолкали даже самые наглые дворняги. Теперь его бока ходили мелко и часто, задние лапы подрагивали, а глаза мутно следили за людьми. При слове «следователь» Рой попытался поднять голову, но она тяжело упала обратно на лапы.
— Ты понимаешь, что говоришь? — тихо спросил Александр.
Голос у него сел за эти дни. Он почти не спал с той ночи, когда нашел отца на полу в сенях. Старик лежал на боку, одной рукой вцепившись в половик, будто хотел удержаться за дом. Рой тогда выл так, что соседка Елена Павловна прибежала в халате и резиновых тапках.
— Я прекрасно понимаю, — Ольга открыла папку. — Вот расписка. Вот копия заявления. Вот заключение, что у папы были синяки. А кто с ним ругался в последний вечер? Ты. Кто жил с ним в доме? Ты. Кто знал, где деньги? Ты.
— Я не брал его деньги.
— Конечно. Они сами испарились.
Павел усмехнулся, и Александр почувствовал, как внутри поднимается тяжелая, тупая злость. Не горячая, а вязкая, опасная. Он сжал обожженные пальцы, чтобы не шагнуть к Павлу.
— Оля, — сказал он, заставляя себя смотреть на сестру, — у отца сердце. Ты знала. Все знали. Врач приезжал два месяца назад.
— Не называй меня Олей.
Это было сказано быстро, почти испуганно. На секунду в ее лице мелькнуло что-то живое: не боль, не скорбь, а раздражение от того, что он задел прежнее, детское, когда она бегала по этому двору с косичками, а отец поднимал ее на яблоню. Потом лицо снова стало гладким.
— Папа хотел оформить дом на меня, — сказала она. — Он мне говорил. А ты подсунул ему завещание, пока он плохо соображал.
Александр устало провел ладонью по лицу. На щеке осталась влажная полоса от воды или пота.
— Завещание он сделал сам. Год назад. У нотариуса. Я узнал только после похорон.
— Врешь….
