Елена Миронова сидела в швейном цехе исправительного учреждения, склонившись над машинкой, и смотрела перед собой так, будто за этим серым столом уже давно не было ни ткани, ни иглы, ни глухого шума вокруг. Перед глазами все плыло. Нитка то рвалась, то путалась, строчка уходила в сторону, а плотный материал никак не хотел подчиняться ее рукам.
Она все еще не могла поверить, что это происходит именно с ней. Еще недавно ее имя произносили в больнице с уважением. Она была кардиохирургом, человеком, которому доверяли самое хрупкое — человеческое сердце. А теперь сидела среди женщин с тяжелыми судьбами, в одинаковой одежде, под постоянным надзором, и пыталась сшить рабочую форму, хотя никогда в жизни не держала в руках ткань с таким отчаянием.
Пальцы дрожали мелко, предательски. Не от холода. От страха, унижения и страшного ощущения, что прежней жизни больше нет. Не было операционной, стерильного света, спокойных голосов ассистентов, привычного веса инструмента в ладони. Ее руки, когда-то точные и уверенные, теперь не слушались. А ведь они были созданы не для грубой ткани. Они умели бороться за жизнь.
Медицину Елена полюбила еще ребенком. Она не помнила себя без этой мечты: стать врачом, помогать, спасать, возвращать людям надежду. Ради этого она прошла годы учебы, ночные дежурства, усталость, первые страхи перед сложными операциями и долгий путь к признанию. Она добилась всего, о чем мечтала. Но один случай, который следствие и суд назвали врачебной ошибкой, перечеркнул ее судьбу так резко, словно кто-то одним движением вырвал страницу из ее жизни.
Ее мысли разорвал резкий окрик:
