— Девочку оставьте у ворот.
Олеся Левченко застыла на верхней ступени крыльца, будто под ногами внезапно пропала опора. В одной руке она держала дорожную сумку с разошедшейся молнией, другой машинально нащупала тонкие пальцы дочери. София стояла за ее спиной и прижимала к груди потертый альбом так крепко, словно картонная обложка могла закрыть ее от чужого дома, чужих голосов и холодного приказа. Перед ними, в высоких дверях особняка, стоял седой мужчина в темном пиджаке. Его лицо казалось высеченным из камня, но взгляд, упавший на ребенка, выдал не раздражение, а внезапный, почти болезненный испуг.
— Что вы сказали? — Олеся услышала собственный голос сухим и незнакомым.
За плечом хозяина показалась управляющая, Ирина Павловна Дорошенко. В агентстве о ней говорили как о женщине строгой, но справедливой. Сейчас же она стояла неподвижно, только связка ключей в ее руке едва заметно дрожала.
— Я сказал, пусть ребенок подождет у охраны, — повторил Мирон Степанович Гордиенко. На последнем слове голос у него сорвался, и это совсем не вязалось с властной осанкой. — Нам нужно поговорить без нее.
— Или мы сейчас уйдем, — тихо ответила Олеся.
Еще утром в агентстве ее убеждали не принимать близко к сердцу холодность богатого нанимателя. Работа с проживанием казалась выходом из ямы, в которую она падала все последние месяцы: комната, питание, детский сад неподалеку, возможность не прятаться от хозяйки съемного жилья, которая накануне потребовала деньги до вечера. Олеся была готова к сухим инструкциям, проверкам, недоверию, но не к тому, что ее маленькую дочь захотят оставить за воротами, будто лишнюю вещь.
— София — моя дочь, — сказала она уже тверже. — Я указывала это в анкете. Если условие изменилось, значит, я вам не подхожу.
Девочка выглянула из-за материнского плеча. На ней было вязаное пальто цвета увядшей травы, слишком легкое для сырого утра, а на щеке все еще белела полоска от сна в автобусе. София не плакала. Она смотрела на седого хозяина внимательно, почти строго, и от этого Мирон Степанович побледнел сильнее…
