— Отстаньте! Вы с ума сошли?! Хватит! Илья же ваш сын! — Катя, задыхаясь от едкого запаха крепкого табака и тяжелого, удушливого мужского пота, изо всех сил упиралась дрожащими руками в широкую, как каменная стена, грудь свекра.
Она извивалась, словно пойманная в силки птица, отчаянно пытаясь вырваться из этих грубых, мозолистых, настойчивых рук, которые с пугающей уверенностью и хозяйским напором сжимали ее хрупкие плечи.
Голос ее срывался на истеричный, беспомощный шепот, потому что кричать в полный голос она боялась — страх перед этим огромным, жестоким человеком давно пустил в ее душе глубокие, ядовитые корни.
Но свекор не слушал. Семен Борисович вообще никогда не слушал тех, кого считал ниже себя по положению, а таковыми он считал абсолютно всех вокруг.
В его налитых кровью, потемневших от животной страсти глазах не было ни капли сочувствия или понимания, лишь холодный, расчетливый блеск хищника, загнавшего свою добычу в угол. Он не привык отказываться от своих желаний. Вся его жизнь была построена на подчинении окружающих своей железной воле, на праве сильного брать то, что ему приглянулось.
А сегодня, когда они остались в доме совершенно одни, его уверенность в собственной безнаказанности достигла своего апогея — особенно сегодня, когда горячая кровь стучала в его висках, требуя немедленного удовлетворения.
У Кати не было ни единого шанса освободиться. Тяжелое, грузное тело мужчины навалилось на нее всей своей массой, вдавливая в холодную деревянную стену коридора.
Грубые пальцы больно впивались в нежную кожу, оставляя багровые синяки, которые ей потом придется тщательно прятать под длинными рукавами кофт. Она поняла это с леденящей душу ясностью, и ее отчаянное сопротивление начало угасать, сменяясь глубоким, парализующим оцепенением.
Задыхаясь от слепой, жгучей ненависти и унизительного бессилия, она опустила руки и смирилась, превратившись в безвольную куклу…
