— Подписывайте, Татьяна Михайловна, — сказал Павел и положил перед ней ручку так резко, будто нож бросил. — Не надо устраивать цирк. Вам семьдесят четыре, вы одна, пенсия смешная, долги растут. Мы же по-хорошему пришли.
Татьяна Михайловна сидела за своим старым кухонным столом, на котором клеенка давно потрескалась у края, и смотрела не на ручку, а на пятно от чая возле сахарницы. Пятно было круглое, коричневое, с темной каймой. Она его оттирала вчера содой, потом уксусом, потом просто терла мокрой тряпкой, пока пальцы не заболели. Не оттерлось. Как и многое в жизни.
В кухне было тесно. Павел стоял у плиты, высокий, плечистый, в дорогой куртке, пахнущий холодным одеколоном и чужой уверенностью. Его жена Лена прислонилась к подоконнику и листала телефон, иногда поднимая глаза с выражением, будто оказалась в грязном подъезде и ждала, когда ее наконец выпустят. За спиной у Павла, возле двери, переминался Виктор Дорош — человек с гладким лицом, тонкими губами и папкой под мышкой. Он называл себя специалистом по недвижимости, хотя Татьяна Михайловна так и не поняла, специалистом по чему именно: по квартирам или по чужому страху.
— Я ничего у тебя не брала, — сказала она тихо.
Павел усмехнулся.
— Опять? Тетя Таня, ну не позорьтесь. Вот расписка. Ваша подпись. Два миллиона триста тысяч. Срок возврата прошел. Суд уже принял документы. Вы хотите, чтобы приставы пришли? Чтобы соседи видели, как вас отсюда выводят?
У Татьяны Михайловны дернулась щека. Она медленно взяла лист, хотя уже держала его вчера, и позавчера, и неделю назад, когда Павел впервые принес эту бумагу. Бумага была плотная, белая, с напечатанными строчками и подписью внизу. Подпись действительно была похожа на ее. Даже слишком похожа. С аккуратной петлей у буквы «Т», с неровным хвостиком, который появлялся у нее, когда болела рука.
Но она не помнила этого дня. Не помнила денег. Не помнила, чтобы Павел давал ей хоть что-то, кроме старых угроз и сладких слов о заботе.
— Я не подписывала, — повторила она.
Лена фыркнула…
— Конечно. Все старики так говорят, когда платить пора. А когда Павлик вам лекарства покупал, трубы менял, продукты носил — тогда вы помнили.
— Он мне трубы не менял, — Татьяна Михайловна подняла глаза. — Слесаря из управляющей приходили. Я им сама платила. Семь тысяч.
— Да кому это интересно? — резко сказал Павел. — Вы понимаете, что мы можем продать долг? К вам такие люди придут, что вы нас потом благодарить будете.
Виктор кашлянул в кулак, словно хотел сделать разговор приличнее.
— Татьяна Михайловна, есть цивилизованный вариант. Вы оформляете квартиру на Павла Сергеевича в счет погашения задолженности, но сохраняете право проживания на полгода. За это время мы подберем вам комнату. Небольшую, теплую. Может, в доме престарелых место найдется, если родственники помогут.
На слове «дом престарелых» у нее внутри что-то провалилось. Она глянула на свою кухню: на занавеску с выцветшими ромашками, на батарею, обмотанную старой тряпкой, потому что зимой из нее иногда сочилась ржавая вода, на фотографию мужа в деревянной рамке. Николай Петрович улыбался оттуда молодой, в рубашке с закатанными рукавами. Он сам прибивал эту полку. Сам ставил дверной глазок. Сам говорил: «Танечка, пока у нас есть свой угол, мы не пропадем».
Павел перехватил ее взгляд и усмехнулся еще холоднее.
— Не начинайте только про дядю Колю. Его нет двенадцать лет. А квартира есть. И долг есть.
Она сжала руки под столом, чтобы никто не увидел, как дрожат пальцы.
— Паша, ты же у меня мальчишкой жил летом. Я тебя кормила. Я тебе рубашки гладила. Ты чего делаешь?
На секунду лицо Павла стало жестким не от злости, а от чего-то похожего на стыд. Но стыд мелькнул и исчез, как свет в подъезде, когда кто-то нажал кнопку не на том этаже.
— Вот именно, — сказал он. — Всю жизнь вы кого-то кормили. Меня, соседей, чужих оборванцев. А о себе думать не научились. Теперь мы думаем за вас.
Татьяна Михайловна медленно отодвинула лист.
— Не подпишу.
В кухне стало тихо. За стеной у соседей закашлялся ребенок, на лестничной площадке хлопнула дверь, в чайнике что-то щелкнуло. Павел наклонился к ней так близко, что она увидела маленькую родинку у него под подбородком, ту самую, которую когда-то мазала зеленкой, когда он упал с велосипеда.
— Тогда через суд, — произнес он негромко. — И без жалости. Я вас предупреждал…
