За его спиной открывался холл с мраморным полом, высоким зеркалом и лестницей, уходившей наверх, к закрытым дверям. В доме пахло полированной древесиной, лекарствами и старой лавандой, которая годами пряталась в шкафах вместе с платьями умершей хозяйки. Большой, дорогой, идеально вычищенный дом казался пустым не потому, что в нем мало людей, а потому, что в нем давно перестали ждать.
— Как ее зовут? — спросил хозяин, не сводя глаз с ребенка.
— София.
— Отчество?
Олеся напряглась. Ирина Павловна едва слышно втянула воздух, ключи звякнули о край тумбы.
— Назаровна, — ответила Олеся после короткой паузы. — София Назаровна Левченко.
Мирон Степанович закрыл глаза, словно это имя ударило сильнее пощечины. Потом снова посмотрел на девочку, и его лицо потеряло прежнюю жесткость. Теперь он видел перед собой не ребенка бедной соискательницы, а кого-то, кто пришел из прошлого и не собирался уходить по приказу.
— Пройдите в гостиную.
— Нет, — Олеся подняла сумку, которую уже успела поставить на каменную плиту у двери. — Я пришла устраиваться на работу, а не отвечать на вопросы у порога.
— Это не допрос.
— Тогда что?
Мирон Степанович не нашел ответа. Его взгляд скользнул к альбому в руках Софии. На обложке синей ручкой было выведено неровное детское слово: «Папа». Рядом темнело пятно засохшей краски.
— Кто отец девочки?
Олеся выпрямилась так резко, будто перед ней снова открыли больничный коридор, мокрый от чужих шагов и чужого равнодушия.
— Мой муж. Назар Миронович Левченко.
После этих слов дом стал совсем беззвучным. Где-то за воротами скрипнули тормоза отъезжающего такси. Водитель, помогавший вытащить сумку из багажника, уже уехал. Денег в кошельке оставалось на дорогу до подруги и на самый простой ужин. Олеся вдруг очень ясно поняла: если сейчас она уйдет, назад к этому крыльцу дороги не будет.
— Повторите, — попросил Мирон Степанович.
— Назар Миронович Левченко, — произнесла она по слогам. — Он погиб. Одиннадцать месяцев назад.
Ирина Павловна закрыла рот ладонью. Мирон Степанович сделал шаг назад, будто воздух в прихожей стал слишком плотным.
— Где он похоронен?
— На городском кладбище, в дальнем секторе.
— Кто занимался похоронами?
— Я. Больше было некому.
Короткие ответы давались ей труднее долгих объяснений. За каждым стояла отдельная картина: коридор больницы, квитанции похоронной службы, сырая земля на могиле, София на руках у Катерины Литвин, коробка с кистями, которую никто не решился выбросить. Олеся сжала ремень сумки так, что пальцы заныли.
— Почему вы спрашиваете? — сказала она.
Мирон Степанович провел ладонью по лицу, и в этом движении неожиданно проступила усталость старика, хотя минуту назад он выглядел человеком, привыкшим отдавать распоряжения.
— Потому что моего сына звали Назар Миронович…
