— Я ухаживал за ним, Оля. Ты приезжала раз в месяц. Иногда.
— Потому что у меня работа, семья, кредит! — сорвалась она. — А ты устроился удобно. Жил у старика, ел за его счет, водил его пенсию в магазин и теперь хочешь забрать дом.
Рой вдруг глухо зарычал.
Звук был слабый, хриплый, но все услышали. Пес смотрел не на Ольгу — на Павла. Тот перестал стучать пальцами по холодильнику.
— Убери псину, — сказал он.
— Не трогай его.
— А то что?
Александр сделал шаг вперед. Стул скрипнул. Ольга резко поднялась, перехватила папку.
— Вот поэтому, — сказала она уже тише, но злее. — Вот поэтому я и говорю: ты опасный. Ты всегда был такой. Сначала молчишь, а потом как ударишь.
— Когда я тебя ударил?
Она отвела глаза.
Павел усмехнулся снова.
— Саша, давай без спектаклей. Подписываешь отказ от наследства, мы не трогаем историю с отцом. Не подписываешь — пойдешь по кабинетам, а там посмотрят, кто у нас святой сын, а кто нет.
Александр посмотрел на бумаги. Буквы плавали. «Отказ от принятия наследства». «Долговые обязательства». «Расписка». Его фамилия. Фамилия отца. Сумма, от которой холодело в животе.
— Это подделка, — сказал он.
— Докажи, — бросил Павел.
Они ушли через пять минут. Не попрощались. Ольга у порога задержалась, скользнула взглядом по Рою.
— Его бы усыпить, — сказала она. — Мучается же. Папа бы не хотел, чтобы животное так страдало.
Рой поднял морду и снова тихо зарычал.
Павел дернул Ольгу за рукав.
— Пошли.
Дверь закрылась, и в доме стало так тихо, что Александр услышал, как в раковине падает капля. Раз. Раз. Раз.
Он опустился на табуретку, взял чашку, но чай уже был холодный. На столе остался мокрый прямоугольник от папки, как след от чужой руки.
Рой, тяжело переставляя лапы, поднялся. Его качнуло, он едва не упал, но все-таки дошел до Александра и ткнулся мордой ему в колено. В этом движении было столько доверия, что у Александра сорвало дыхание.
— Ну что, старик, — прошептал он, положив ладонь на шершавую голову. — И тебя они записали в лишние.
Пес закрыл глаза. Под ошейником, старым, кожаным, с латунной пряжкой, шерсть была сбита. Александр заметил это еще пару дней назад: будто кто-то дергал, перекручивал ремень. Он тогда подумал, что Рой сам чесался о забор. Старые собаки часто чешутся.
Отец этот ошейник берег. «Не снимай, — говорил он. — Рою с ним спокойнее». Александр смеялся: «Пап, да ему все равно». Отец тогда смотрел серьезно, даже сердито: «Не все равно. У пса память лучше, чем у людей».
Теперь эти слова всплыли и тут же утонули в усталости. Голова болела. Дом, который всегда казался крепким, родным, вдруг стал чужим: стены слушали, половицы скрипели от каждого шага, шкафы хранили следы рук отца, но не могли сказать ни слова в защиту живого.
Вечером позвонила Марина, дочь Александра. Ей было четырнадцать, она жила с матерью в другом районе, приезжала к деду по выходным. После развода Александр видел ее меньше, чем хотел, и каждый разговор начинал с осторожности, будто боялся спугнуть.
— Пап, мама сказала, у тебя проблемы, — сказала Марина.
На заднем плане кто-то хлопнул дверцей микроволновки. Домашний, обычный звук. Александр вдруг позавидовал этому чужому быту.
— Разберусь.
— Тетя Оля звонила маме.
У него пальцы сами сжались на телефоне.
— Что сказала?
Марина помолчала.
— Что дедушка из-за тебя умер. Что ты хотел дом. Пап, это неправда?
В горле встал ком — не обида даже, а что-то тяжелее. Он сел на край дивана, где еще лежал отцовский плед. Пахло валерьянкой и табаком, хотя отец бросил курить десять лет назад.
— Неправда, — сказал Александр. — Я ругался с дедом в тот вечер, это правда. Из-за таблеток. Он не хотел пить новые, говорил, что от них голова ватная. Я психанул. Сказал… лишнее. Но я не желал ему зла.
— А что сказал?
Александр закрыл глаза. Он помнил каждое слово. «Ты как ребенок, пап. Я не могу жить только твоими болячками». Отец тогда отвернулся к окну. Рой лежал рядом и смотрел на Александра так, будто понял больше, чем надо.
— Глупость сказал, — ответил он. — Я жалею.
Марина тихо вздохнула.
— Я хочу приехать.
— Не надо пока. У Роя плохо. И вообще тут…
