– Кладовка там, – Тамара махнула рукой в сторону коридора.
Будто я не знала. Будто я не бывала в этой квартире каждый месяц последние десять лет. Каждый раз – четыре часа из моего города на машине. Каждый раз – с пакетом продуктов и лекарств.
Тамара ходила по комнатам, открывала шкафы, считала. Я видела, как она трогает обои, как прикидывает площадь, как мысленно переставляет мебель или выносит её на помойку. Она ещё не вступила в наследство, а в голове уже делала ремонт.
– Паркет хороший, – сказала она из зала. – Циклёвка, лак – и можно продавать.
Я не ответила. Я открыла кладовку.
Узкая дверь между ванной и кухней. Оттуда пахнуло нафталином. Полки до потолка, коробки, пакеты, банки с вареньем, которое бабушка каждый август закатывала, хотя есть его было некому. И на полу, в углу, под старым пледом – чемодан.
Я присела на корточки и стянула плед. Вот он. Коричневая кожа, потёртая по углам до светлого, почти песочного цвета. Два латунных замка, уже потемневших от времени. Ручка обмотана чёрной изолентой – видимо, оторвалась когда-то, и дед починил по-своему.
Я помнила этот чемодан. Смутно, на уровне ощущений. В детстве, когда мы приезжали к бабушке на лето, этот чемодан стоял на антресолях. Дед иногда снимал его, когда они ездили на юг. А потом дед умер, и чемодан уже навсегда переехал в кладовку. И больше никуда не ездил.
Я потянула его на себя. Тяжёлый. Не то чтобы неподъёмный, но ощутимо тяжёлый, килограммов на семь, может, восемь. Внутри что-то негромко шуршало и сдвигалось при наклоне. Я вытащила чемодан в коридор.
Тамара заглянула из комнаты.
– Нашла?
