Когда в ту ночь на крыльце послышались тяжёлые, сбивчивые шаги, я сразу поняла, кто там. Скрипнула нижняя ступенька, кто-то неловко задел косяк и замер перед дверью, будто собирался с духом.
Я стояла на кухне и слушала, как за окном шуршит мокрый ветер. Сердце узнало его раньше, чем разум. Это был Богдан — мой зять, муж моей погибшей дочери Дарины. И ещё до того, как я взялась за ручку, я знала: он снова нетрезв.
Мне пятьдесят два. В этом доме я одна уже восемь лет, с той весны, когда мой Степан упал в гараже, схватившись за грудь, и не дождался помощи. После него у меня оставалась Дарина — моя единственная девочка, моё упрямое, светлое счастье. Три года назад она вышла за Богдана, и я тогда впервые за долгое время почувствовала: рядом с ней надёжный человек.
Все говорили одно и то же: повезло тебе, Олена Мироновна, парень золотой, работящий, жену бережёт. Я и сама это видела. Богдан смотрел на Дарину так, словно в комнате никого, кроме неё, не существовало. Высокий, крепкий, с сильными руками строителя и мягкой, почти мальчишеской улыбкой. В тридцать лет он был мастером на стройке, неплохо зарабатывал, мечтал о доме, о детях, о нормальной счастливой жизни.
А потом всё рухнуло за один день.
Семь месяцев назад Дарина погибла в аварии. На встречную полосу вылетела машина, за рулём которой сидел пьяный человек. Врачи потом говорили мне, что она ничего не почувствовала, ушла мгновенно. Они хотели облегчить мне боль, но от этих слов только тяжелее становилось дышать, будто в груди поселился камень.
Первые недели после похорон в моей памяти распались на серые пятна. Я вставала, умывалась, что-то ела, отвечала на звонки, но делала всё как чужими руками. Внутри не было ни крика, ни слёз — только выжженное место, где раньше жила моя дочь…
