Богдан после похорон держался недолго. В один из первых вечеров он пришёл ко мне, переступил порог и вдруг опустился на колени прямо в прихожей. Большой, взрослый мужчина плакал так, что я испугалась за него. Он закрывал лицо ладонями, а я стояла рядом и не знала, как поднять нас обоих из этой темноты.
— Олена Мироновна… — выдавил он тогда, почти уткнувшись лбом в пол. — Я не понимаю, что теперь делать. Как без неё жить?
Я присела рядом, положила руку ему на волосы, как когда-то гладила Дарину в детстве, и сама разрыдалась.
— Я тоже не понимаю, сынок, — сказала я. — Правда, не понимаю.
Поначалу он заходил часто. Мы сидели на кухне, между нами остывал чай, а разговор то начинался, то обрывался. Вспоминали Дарину: как смешно морщилась, когда сердилась, как любила порядок в шкафах и могла забыть выключить свет, как смеялась над собственным первым пирогом. Эти разговоры мучили, но в них была опора. Никто другой не понимал нас так, как мы понимали друг друга.
Потом Богдан стал появляться реже. Сначала я убеждала себя, что у него дела и работа, что мужчине нужно горевать по-своему. Потом узнала: он начал пить. Сначала, как говорил, «немного, чтобы уснуть». Затем немного превратилось в вечера, вечера — в запои. Три месяца назад его выгнали со стройки: пришёл на объект пьяным, и с ним больше не стали разговаривать. После этого он почти исчез, а при случайных встречах прятал от меня виноватый взгляд.
И вот теперь он стоял за моей дверью в одиннадцатом часу ночи.
Я открыла почти сразу. На пороге действительно был Богдан. Грязная куртка, поднятый ворот, серое от холода лицо, красные мутные глаза. От него резко пахло алкоголем. Он покачнулся, ухватился за косяк и попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
— Простите меня, Олена Мироновна, — пробормотал он. — Я… не знал, куда ещё идти.
— Заходи, — тихо ответила я.
Он вошёл, будто боялся занимать место в моём доме. Я провела его в комнату, усадила на диван. Богдан опустил голову, сцепил пальцы, плечи его тяжело повисли.
— Я чай поставлю, — сказала я и ушла на кухню….
