Машина остановилась на разбитой дороге намного раньше, чем показались ворота. Водитель заглушил двигатель и ещё несколько секунд сидел неподвижно, не поворачивая головы. Руки оставались на руле, пальцы чуть побелели, будто он держался не за пластик, а за последнее право отказаться от неприятностей.
Остап Семёнович Вербицкий поднял взгляд к зеркалу заднего вида. В нём отражалось лицо таксиста — усталое, настороженное, с плотно сжатыми губами человека, который уже успел пожалеть, что взял этот заказ.
— Дальше я не поеду, — наконец сказал водитель. — Вы уж без обиды. У владельца того дома свои порядки. Посторонние машины у ворот ему не по душе. Мне потом кто ремонт оплатит? Я этой машиной семью кормлю.
Остап не стал ни спорить, ни убеждать. За долгую жизнь он слишком хорошо научился понимать, где настойчивость открывает двери, а где только забирает последние силы. Он расплатился, взял с заднего сиденья старую дорожную сумку, вышел на обочину и на секунду задержался у закрытой дверцы, будто проверял, не забыл ли чего. Хотя всё, что действительно имело значение, находилось не в салоне и даже не в сумке, а там, за высокой оградой, куда таксист не решился подъехать.
Холодный осенний воздух сразу хлестнул по лицу. Ветер нёс запах сырой земли, прелой листвы и далёкого дыма. Небо низко висело над полями, мутное, тяжёлое, почти неподвижное. В такую погоду каждый звук становился отдельным и слишком отчётливым: хруст камешков под подошвой, хлопок дверцы, короткое рычание мотора, когда такси развернулось. Машина скрылась за поворотом, и вокруг Остапа разлилась такая широкая тишина, что он впервые почувствовал себя по-настоящему одиноким.
Дом стоял на возвышенности. Огромный, белый, с ровными колоннами и высокими окнами, он был окружён кованой оградой и плотной зелёной стеной кустарника. В нём не было уюта жилого места. Скорее он напоминал выставленное напоказ подтверждение власти и достатка: смотрите, здесь всё под контролем, здесь не бывает случайностей, здесь чужой человек должен чувствовать себя лишним ещё до порога.
Остап долго смотрел на этот дом. Там жила его дочь Ярина.
Полтора года назад, в день её свадьбы, этот особняк не казался ему страшным. Тогда в нём было много света, хрусталя, дорогих тканей, музыки, улыбок и восторженных голосов. Остап видел красивую лестницу, праздничные столы, уверенных гостей, а главное — сияющее лицо Ярины. Владислав Корниенко, её жених, держался безукоризненно: говорил спокойно, улыбался мягко, вовремя подавал ей руку, осторожно поправлял фату, словно боялся нарушить её счастье неосторожным движением.
Остап тогда стоял в стороне и чувствовал не столько радость, сколько облегчение. Ему казалось, что дочь наконец оказалась в надёжном месте. У неё будет большой дом, обеспеченная жизнь, влиятельный муж, защита от мелких тревог, которые всю жизнь точили обычных людей. Он думал о покойной Мирославе и о том, чего не сумел дать ей: пространства, лёгкости, безопасности без постоянного давления. Ему хотелось верить, что ровная речь, дорогой костюм, воспитанность и спокойная улыбка могут служить гарантией хорошей судьбы.
Потом Ярина стала звонить реже. Сначала она не брала трубку, потом писала коротко: «Папа, позже», «Устала», «Не могу говорить». Затем и эти сообщения исчезли. Письма оставались без ответа. На домашний номер каждый раз отвечала чужая женщина: Ярина Остаповна отдыхает, Ярина Остаповна занята, Ярине Остаповне нельзя волноваться.
Несколько раз Остап почти покупал билет, почти собирал сумку, почти выезжал. Но всякий раз останавливал себя разумными объяснениями. Молодая семья имеет право на собственные границы. У обеспеченных людей свои правила. Болезнь бывает простой усталостью. Навязчивый отец может разрушить то, что дочь пытается построить. Он укладывал тревогу в аккуратные слова, как когда-то укладывал дрожь в карман белого халата перед сложной операцией.
Он слишком охотно принимал эти объяснения. Ему было удобно думать, что взрослая дочь просто живёт своей жизнью.
Иногда ему казалось, что он поступает мудро именно потому, что ничего не делает. В старости легко спутать осторожность с трусостью, а уважение к чужой жизни — с нежеланием вмешиваться. Остап повторял себе эти слова по вечерам, когда телефон лежал рядом с чашкой остывшего чая, и каждый раз чувствовал: объяснение звучит убедительно только до тех пор, пока не произнесёшь его вслух.
Три недели назад на старый телефон пришло сообщение всего из двух слов: «Папа, помоги».
Остап набрал её номер мгновенно, не успев даже подняться со стула. В ответ была сухая недоступность. Он перезванивал снова и снова, пока экран не погас от севшей батареи. Потом писал ей — коротко, длинно, строго, почти официально, потом уже сбивчиво и отчаянно. На следующий день снова позвонил в дом. Всё тот же вежливый женский голос сообщил, что Ярина отдыхает, а беспокоить её категорически нельзя.
С тех пор телефон молчал. А внутри у Остапа, человека, который тридцать лет стоял над разрезанными телами и не позволял себе дрогнуть, поселился ледяной ком.
