Пока чайник набирал шум, руки у меня дрожали. Я могла бы закрыть дверь. Могла сказать, чтобы шёл домой и взял себя в руки. Но как выгнать человека, в котором осталось столько от Дарины? Когда он сидел рядом, я вспоминала, как моя дочь любила его. Его беда была отражением моей беды, и отвернуться от него значило будто ещё раз потерять её.
А где-то глубже, там, куда я сама боялась заглядывать, шевелилось другое чувство. Тихое, тёплое, неправильное. Я тогда ещё не называла его.
Я вернулась с двумя кружками. Одну протянула Богдану.
— Выпей. Осторожно, горячий.
Он взял кружку обеими руками, но пить не стал. Просто держал, грея ладони.
— Мне стыдно перед вами, — сказал он хрипло. — Я ведь после похорон обещал, что выкарабкаюсь. Что буду жить так, чтобы Дарина могла мной гордиться. А я не справился. Совсем.
Он поставил чай на пол, будто кружка вдруг стала слишком тяжёлой, и закрыл лицо ладонями.
— Каждый день просыпаюсь и не понимаю зачем. Почему я открыл глаза, а её нет? Почему я здесь, а она…
Слова оборвались. Его тряхнуло от рыданий.
— Я не хочу без неё, — прошептал он. — Не хочу жить так. Вообще не хочу.
Я села рядом и обняла его за плечи. Он сразу прижался ко мне, как человек, который слишком долго держался на последней нитке. Я гладила его по спине, сама плакала и шептала всё, что приходило на ум.
— Знаю, Богдан. Я тоже иногда утром не понимаю, зачем вставать. Но надо. Хоть маленькими шагами, но надо.
Так мы просидели долго. В доме было тихо, только за стеной постукивали ветки. Его плач постепенно стих, дыхание стало ровнее. Я чувствовала его тепло, тяжесть головы у себя на плече, и вдруг поняла, как давно ко мне никто не прикасался вот так — доверяя свою боль…
