После смерти Степана я привыкла обходиться без объятий. Восемь лет одиночества научили меня чинить краны, таскать сумки, засыпать в пустой спальне и никого не ждать. А после Дарины я будто закрыла двери перед всем миром. Но сейчас рядом был живой, сломанный, тёплый человек, и мне стало страшно от того, как сильно я нуждалась в этой близости.
Он поднял лицо. Глаза опухли от слёз, щёки блестели. В его взгляде было столько усталости, что у меня перехватило горло.
— Олена Мироновна, — тихо попросил он, — можно я сегодня останусь у вас? Я не выдержу один. Пожалуйста.
Нужно было отказать. Я знала это ясно, будто кто-то сказал мне вслух. Но губы произнесли другое:
— Оставайся. Конечно, оставайся.
Он снова опустил голову мне на плечо. Я продолжала держать его, пока он не успокоился совсем, а внутри у меня разрастался слабый огонь: опасный, запретный, но живой.
С той ночи всё начало меняться. Богдан стал заходить чаще. Бывало, приходил трезвый, бывало — с запахом выпитого, но уже не таким потерянным. Мы говорили о Дарине, о том, как прожить ещё один день, о работе, о пустоте, которая не исчезает, но иногда отступает. Постепенно он выбирался из ямы: нашёл подработку у знакомого в автосервисе, стал бриться, выпрямил плечи, в глазах иногда появлялся прежний свет.
А я поймала себя на том, что жду его. С утра прислушиваюсь к калитке, к вечеру всё чаще смотрю в окно. Начала готовить то, что он любил, и то, что когда-то часто готовила Дарина: запеканки, пироги, густые супы. Я убеждала себя, что одной всё равно много. Но когда Богдан входил, видел накрытый стол и смущённо улыбался, я понимала: всё это для него.
— Вы опять ради меня хлопотали? — однажды спросил он, задержав взгляд на пироге.
— Ничего особенного, — ответила я, ставя тарелки. — Просто приготовила больше, чем нужно.
Он не спорил. Только посмотрел так мягко, что мне пришлось отвернуться к плите.
Однажды днём он пришёл с большим пакетом. Я как раз возилась в саду: осень уже взялась за землю, надо было укрыть розы, пока мороз не испортил кусты. В пакете звякнули инструменты.
— Я заметил, что у вас ступеньки на крыльце ходят ходуном, — сказал он. — Давайте поправлю? Всё равно сегодня свободен.
Я хотела отказаться, как привыкла. Но увидела, как он напряжённо ждёт ответа, будто ему необходимо быть полезным, и кивнула.
— Буду рада. Только не переутомляйся…
