Глухой влажный звук удара головы о шершавую стену заставил вздрогнуть даже крыс, живущих в сырости под нарами. — Не слышу! — рявкнул здоровяк с бычьей шеей, вытирая окровавленный кулак о грязную майку. Человек, лежащий у его ног, уже не мог кричать.
Он только хрипел, пуская кровавые пузыри. Это был мужик, обычный работяга, которого кинули в эту камеру час назад только за то, что он не захотел платить дань на общак, которую эти звери придумали сами для себя.
— Следующий! — здоровяк, которого звали Лом, обвел мутным взглядом остальных шестерых, вжавшихся в углы. В его глазах не было разума, только инстинкт хищника, почувствовавшего полную, пьянящую безнаказанность. Вы думаете, это ад?
Вы глубоко ошибаетесь. Ад — это место, где есть хоть какая-то надежда на искупление. А 33-я хата была хуже, так как это была пресс-хата, но не административная, а бандитская.
Здесь не действовали ни законы Уголовного кодекса, ни воровские понятия. Здесь царил закон джунглей — прав тот, у кого кулак тяжелее. И самым сильным здесь был зверь по кличке Лом.
Он и его свора сломали здесь десятки судеб. Они верили, что их власть безгранична, потому что за дверью стояла администрация тюрьмы, которой это было выгодно. Все началось этим утром.
Начальник оперчасти, майор с холодными рыбьими глазами, вызвал к себе Лома. — К тебе заедет гость, — сказал начальник, не глядя в глаза зэку и перебирая бумаги на столе. — Серьезный гость, Саша Север.
Лом оскалился, показав ряд гнилых зубов. Он знал это имя — легенда, криминальный авторитет, тот, кто держит масть, тот, чье слово весит больше, чем жизнь таких, как Лом. — И чё с ним делать? — спросил Лом, чувствуя, как внутри разгорается азарт.
— Сломать, — коротко бросил опер. — Мне не нужно тело, мне нужно, чтобы он отказался от имени, чтобы он стал никем. Сделаешь — получишь условно-досрочное к концу года.
Не сделаешь — сгниешь в карцере. Лом вернулся в хату торжествующим, ведь сломать такого человека — это высший пилотаж для беспредельщика. Это значило доказать самому себе, что грубая сила выше правды.
И вот спустя три часа тяжелый засов лязгнул. Железная дверь со скрипом отворилась, впуская полоску коридорного света. — Принимайте! — крикнул конвоир и грубо втолкнул внутрь человека.
Саша Север вошел спокойно, словно заходил к себе домой, а не в клетку с тиграми. Он был невысоким, худощавым, в неизменных темных очках, скрывающих взгляд. В руках он держал тощий сидор с нехитрыми пожитками.
Он остановился на пороге, вдохнул спертый воздух, пропитанный страхом, мочой и свежей кровью. Лом сидел за столом — единственном месте в камере, где можно было сидеть с комфортом. Он закинул ноги в тяжелых ботинках прямо на столешницу.
Вокруг него полукругом стояли трое его подручных боевиков. Они ухмылялись, предвкушая развлечения. — Ну, здорово, легенда! — лениво протянул Лом, поигрывая самодельной заточкой.
— Слышал, ты авторитет? А здесь авторитет я, здесь ты — никто. Проходи к параше, там твое место, занимай очередь за терпилами.
В камере повисла звенящая тишина. Даже избитый человек на полу перестал стонать. Все ждали, что Север испугается или начнет кричать про понятия, и тогда его собьют с ног и забьют как собаку.
Но Север не двинулся с места. Он медленно снял очки, протер их краем робы и так же медленно надел обратно. — Тесно у вас, — тихо сказал он.
Голос его был спокойным, ровным, без тени страха или агрессии. — И душно, гнилью пахнет. Не человеческой, а душевной.
Лом убрал ноги со стола, и улыбка медленно сползла с его лица. Он ожидал страха, злости, мольбы, но никак не ожидал презрения. Спокойного, холодного презрения человека, который видит перед собой не опасного врага, а пустое место, пыль.
Дверь за спиной Севера с грохотом захлопнулась, щелкнул замок, отрезая их от внешнего мира. Восемь беспредельщиков против одного старого авторитета. Лом встал, и в его руке тускло блеснуло лезвие заточки.
— Ты, дед, видать, не понял, куда попал, — прошипел он, делая шаг вперед. — Сейчас мы тебе объясним политику партии, популярно объясним. Север даже не поднял рук для защиты.
Он просто смотрел сквозь темные стекла очков. В этом взгляде было что-то такое, что заставило Лома на секунду замереть. Это было начало конца, но чьего именно конца, пока не знал никто.
Лезвие заточки замерло в миллиметре от кадыка Саши Севера. Лом, тяжело дыша, нависал над ним, словно скала. В его глазах, налитых кровью, читалось бешенство.
Он привык, что при виде ножа люди падают на колени, молят о пощаде и отдают последнее. Страх был его валютой, его наркотиком. Но этот щуплый человек в темных очках совершенно не пах страхом.
Он пах дешевым табаком и странным, могильным спокойствием. — Ты оглох, дед! — прорычал Лом, брызгая слюной. — Я сказал, твое место у параши, или мне тебе вторую улыбку на горле сделать?
