Морозы пришли резко и будто решили задержаться надолго. Снег лежал на дорогах плотным, тяжелым слоем, во дворах скрипел под ногами, а из приоткрытой форточки в кухню тянуло таким холодом, что занавеска время от времени вздрагивала, словно живая.
За столом сидел молодой мужчина. Он пил горячий чай, отламывал куски бутерброда и старался делать вид, что этот вечер ничем не отличается от сотни других. Под столом вертелась маленькая черная собака: она то тыкалась носом в ножку стула, то замирала возле его ботинка, надеясь, что с тарелки случайно упадет что-нибудь вкусное.
Отец молчал дольше всех. Он смотрел в чашку, будто хотел найти там подходящие слова, потом бросил в чай кусочек сахара и, не поднимая глаз, произнес:
— Егор, может, все-таки ко мне на производство пойдешь? Для начала возьму помощником. Освоишься, а там видно будет.
Егор сжал пальцами край кружки.
— Пап, ну ты же знаешь. Все уже подписано. Решение принято не сегодня.
— Давайте не будем, — тихо добавил он и наклонился, чтобы погладить собаку.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как за окном скребет по стеклу сухой снег. Егор поднял взгляд на родных. Мать сидела с бледным лицом, сестра Варя ковыряла вилкой тарелку, хотя к еде так и не притронулась. Отец казался старше, чем утром.
— Егор, — голос Вари дрогнул, — ты ведь сейчас еще здесь. Рядом с нами. Может, бросишь все это? Пожалуйста. Не уезжай.
Мать поднялась слишком резко. Стул тихо скрипнул по полу. Она взяла чистую тарелку, подошла к раковине и включила воду, будто там было что отмывать.
— Нам за тебя страшно, сынок, — сказала она, не оборачиваясь.
Егор почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не злость даже, а беспомощность, от которой хотелось говорить громче, чем нужно.
— Хватит давить на меня. Я же объяснил: бумаги подписаны. Я еду. Все. Можно поговорить о чем-нибудь другом?
