Осенний ветер гулял между мокрыми оградами, срывал с деревьев последние листья и бросал в лица людям мелкие холодные капли. Дождь то стихал, то снова усиливался, будто само небо не могло решить, сколько еще горя выдержит эта земля. Пришедшие на кладбище ежились, прятали подбородки в воротники, переминались с ноги на ногу и украдкой поглядывали на рабочих: всем хотелось, чтобы тяжелое прощание поскорее закончилось.
Только Нина не замечала ни дождя, ни ветра, ни того, как насквозь промокла ее темная одежда. Она стояла рядом с закрытым гробом и смотрела на гладкую крышку так, будто могла силой взгляда пробиться сквозь дерево и металл.
Там, за этой безмолвной преградой, лежал ее сын. Ее Артем. Единственный ребенок, единственная опора, все, ради чего она столько лет просыпалась по утрам и находила силы жить. А теперь ей даже не дали увидеть его в последний раз. Не позволили коснуться его лица, провести ладонью по волосам, поцеловать в лоб, как в детстве, когда он засыпал после долгого дня. Ей сказали, что так нужно. Что иначе нельзя. Что так безопаснее.
Но разве в этом мире после его смерти могло быть хоть что-то безопасным, правильным или нужным?
Слезы катились по ее побледневшему лицу, смешивались с дождем, и Нина уже не понимала, плачет она сама или это небо плачет вместо нее. В руке она сжимала мокрый платок, но почти не пользовалась им: все равно через мгновение щеки снова становились влажными.
Чуть поодаль стояла молодая женщина в черном. Виктория, жена Артема, выглядела так, словно траур был создан именно для нее: тонкая фигура, бледное лицо, аккуратно уложенные волосы, изящные пальцы, которыми она время от времени касалась уголков глаз. Она тяжело вздыхала, шевелила губами, будто произносила про себя слова прощания, но на гроб почти не смотрела. Ее взгляд чаще уходил куда-то вверх, в серое низкое небо.
Люди перешептывались. Говорили, какая красавица была жена у Артема, как странно и страшно — такая молодая и уже вдова. Потом шепот менялся: мол, пора бы завершать, Нина едва держится, еще немного — и сама не выдержит. Но Нина не слышала ни этих слов, ни сочувственных вздохов, ни скрипа мокрой земли под ногами.
Перед ее глазами вставала совсем другая жизнь.
Ей снова было двадцать. Она бежала по весенней улице, перепрыгивая через лужи, в которых дрожали солнечные блики. Сердце колотилось от счастья: сегодня она скажет Роману, что у них будет ребенок. Она представляла, как он обнимет ее, закружит, рассмеется от радости, а потом они вместе пойдут подавать заявление на регистрацию брака. Иначе и быть не могло. Роман любил ее — она тогда не сомневалась в этом ни на секунду.
Дверь ей открыла незнакомая девушка. На ней была мужская рубашка, которую Нина сразу узнала.
Мир будто сжался до одной детали — этой рубашки, чужого плеча под тканью, насмешливого взгляда. Роман появился за спиной девушки и даже не попытался что-то объяснить. Только улыбнулся — лениво, неприятно, будто Нина пришла не вовремя и сама виновата в том, что увидела лишнее.
Она не помнила, как ушла. Не помнила дороги, не помнила, как оказалась в комнате общежития. Помнила только лица подруг, их испуганные глаза и торопливые слова: «Он одумается», «Он еще прибежит», «Ты только подожди».
Роман не прибежал…
