Егор уже сбился со счета, сколько раз за последние недели слышал одно и то же: «Мы вам перезвоним». Эти слова произносили по-разному: кто-то сухо, даже не поднимая глаз от бумаг, кто-то с деланной вежливостью, кто-то с таким видом, будто заранее знал, чем закончится разговор. Но смысл всегда оставался одним и тем же — ему здесь не рады. Он выходил из очередного кабинета, спускался по лестнице или шел по длинному коридору и чувствовал, как надежда, едва успевшая шевельнуться, снова гаснет где-то внутри.
Работы ему не давали нигде. В одном месте ему почти пообещали место подсобного рабочего, но потом вдруг попросили подождать. В другом долго расспрашивали, где он был последние годы, и после его честного ответа сразу изменились в лице. Третьи даже не стали дослушивать. Егор уже привык ловить этот короткий, неприятный взгляд — настороженный, холодный, будто перед ними стоял не человек, а неприятность, от которой нужно поскорее избавиться.
Старый знакомый, у которого он временно ютился, сначала держался по-доброму. Пускал переночевать, ставил перед ним тарелку супа, говорил: «Ничего, выберешься». Но прошла неделя, потом другая, потом почти месяц, и в его голосе появилась усталость. Он все чаще вздыхал, когда Егор возвращался ни с чем, все чаще поглядывал на его сумку в углу комнаты. Однажды, будто между прочим, сказал, что жить под чужой крышей можно только временно. Потом добавил, что каждому взрослому человеку нужен свой угол. Егор понял намек сразу, но ответить было нечего.
Дома у него не было. Родных, к которым можно было бы прийти хотя бы на несколько дней, тоже. Все, что осталось от прежней жизни, помещалось в старой дорожной сумке: сменная одежда, документы, бритва, пара потрепанных фотографий и несколько мелочей, которые он почему-то не смог выбросить. Иногда он смотрел на эту сумку и думал, что человек, оказывается, может потерять почти все и продолжать ходить по улицам, будто ничего особенного не произошло.
Недавно Егор вышел на свободу. Он старался не произносить это вслух без необходимости. Само слово словно оставляло на языке горечь. Да, он был виноват. Когда-то, работая продавцом, по глупости начал брать деньги из кассы. Сначала уверял себя, что вернет, что это ненадолго, что никто не заметит. Потом мелкая ложь потянула за собой другую, сумма выросла, страх стал ежедневным спутником. Закончилось все быстро и жестко. Его поймали, осудили, а потом были годы, о которых он теперь старался не вспоминать.
Он не считал себя невиновным. В самые честные минуты Егор признавал: сам сломал себе жизнь. Но после освобождения оказалось, что наказание не закончилось за воротами. Оно тянулось дальше — в чужих взглядах, отказах, закрытых дверях, в невозможности начать сначала. Ему казалось, будто на лбу у него стоит невидимая отметина, которую видят все, кроме него самого…
