Первое воскресенье я ждала с такой тревогой, словно должна была идти на экзамен, от которого зависела вся жизнь. С утра встала в шесть, хотя встреча была только в два. Испекла сырники, которые получились кривыми, сварила компот, положила в сумку влажные салфетки, запасные перчатки, шоколадку, маленький альбом и карандаши. Потом переложила все в другую сумку, потом обратно.
В час сорок я уже стояла у подъезда Андрея. Руки тряслись. Я прятала их в карманы пальто.
Артема вывела Светлана.
— Андрей на работе, — сказала она. — Мы решили, что вы можете погулять в парке. Только без сладкого. И, пожалуйста, не расспрашивайте его лишний раз о маме. Это мешает терапии.
— Какой терапии? — спросила я.
— Мы занимаемся дома. По рекомендациям.
Она поправила Артему шарф. Мальчик стоял тихо, не бросался ко мне, как раньше. Только глаза у него светились.
— Привет, бабушка.
— Привет, мой родной.
Я протянула руку, и он вложил свою маленькую ладонь в мою. Ладонь была холодная.
Мы шли к парку медленно. Снег уже сошел, но земля возле бордюров еще была черной, мокрой. Артем сначала молчал. Смотрел под ноги, наступал на трещины в асфальте, будто играл сам с собой.
— Ты вырос, — сказала я. — Скоро меня перегонишь.
Он покосился на меня и чуть улыбнулся.
— Папа говорит, я должен стать сильным.
— А ты и так сильный.
— Нет, я плакал ночью. Сильные не плачут.
Я остановилась.
— Кто тебе это сказал?
Он пожал плечами.
— Никто. Так просто.
Но плечи у него поднялись слишком быстро. Так дети делают, когда уже знают: лучше не говорить.
В парке мы сели на лавочку возле детской площадки. Я достала термос, налила ему компот в крышку. Он взял двумя руками и долго дул, хотя компот был теплый, не горячий.
— В садике нормально? — осторожно спросила я.
— Нормально.
— С Вадиком дружишь?
— Он теперь с Даней играет.
— А ты?
— А я дома играю.
— Во что?
Артем оживился. Впервые за день.
— У нас с новой мамой есть игра. Секретная.
Я почувствовала легкий укол, но заставила себя улыбнуться.
— Секретная? Интересно.
Он наклонился ближе, понизил голос:
— Только ты папе не говори. А то Света расстроится.
У меня внутри что-то напряглось.
— Хорошо, не скажу. А что за игра?
Артем поставил крышку с компотом на скамейку и стал ковырять ногтем облупленную краску.
— Называется «плохая мама». Света говорит, что надо вытащить из головы старую маму, чтобы новая мама туда поместилась. Мы берем мамины фотографии и говорим, что на них неправильно.
Я не сразу поняла смысл слов. Они будто прошли мимо меня, задели кожу холодом и вернулись обратно.
— Что значит — неправильно? — спросила я, и голос мой стал чужим.
— Ну… — Артем нахмурился, стараясь вспомнить. — Например, мама на фото смеется. Света спрашивает: «А почему она смеется, если потом бросила тебя?» А я должен сказать: «Потому что она притворялась». Если скажу правильно, можно наклеить звездочку.
У меня похолодели пальцы. Настолько, что я с трудом удержала термос.
— А если неправильно?
Он вздохнул, как маленький старичок.
— Тогда надо сидеть на стуле и думать, почему я защищаю человека, который сделал папе больно.
Перед глазами у меня поплыли голые ветки деревьев, мокрые качели, женщина с коляской у дорожки. Я услышала, как где-то рядом девочка смеется, и этот смех показался неуместным, почти страшным.
— Артем, — сказала я осторожно. — А кто придумал такую игру?
— Света. Она говорит, что она психологию изучала. Еще мы играем в суд.
— В суд?
Он кивнул.
— Я судья. Папа рассказывает, какая мама была, а Света записывает. Потом я должен решить, можно ли маме остаться в нашей семье. Если решу, что можно, папа грустит и говорит, что я его предал.
Меня бросило в холодный пот. Настоящий. Под воротником стало мокро, спина ледяная, а лицо будто одеревенело. Я сидела на лавочке, смотрела на восьмилетнего ребенка, который спокойно рассказывал о вещах, для которых у него даже не было слов, и не могла вдохнуть.
— Баба Оля, ты чего? — испугался он.
Я заставила себя моргнуть. Потом взяла его руки в свои.
— Ничего, солнышко. Просто ветер.
— Ты не плачь.
— Я не плачу.
А слезы уже текли. Я отвернулась, быстро вытерла щеку рукавом.
Артем придвинулся ко мне.
— Света говорит, если я буду скучать по маме, она не сможет стать настоящей. Но я все равно скучаю. Только тихо.
Я прижала его к себе и почувствовала, как у него под курткой дрожит спина.
— Ты имеешь право скучать, — сказала я. — По маме можно скучать всегда. И любить ее можно всегда. Это не предательство.
Он поднял голову.
— А папа говорит, мама нас бросила.
Я сглотнула ком.
— Мама погибла. Это не то же самое, что бросила.
— Я знаю. Но когда я так говорю, папа злится.
Я хотела сразу забрать его и не отдавать. Просто поднять на руки, посадить в автобус, уехать к себе, закрыть дверь на все замки. Но я знала: Андрей вызовет кого угодно, скажет, что я украла ребенка, что я неадекватна. Он уже начал строить вокруг Артема новую правду, где Маша виновата, а я мешаю.
В пять без десяти мы подошли к подъезду. Светлана ждала у двери, хотя было холодно. Стояла в длинном бежевом пальто, с телефоном в руке.
— Вы опоздали на четыре минуты, — сказала она.
— Часы у вас спешат, — ответила я.
Артем крепче сжал мою руку.
— Бабушка придет в следующее воскресенье?
