Музыканты как раз заиграли старую песню, когда во двор Коваленко вошла Евдокия Петровна. Сначала её заметили дети. Они носились между столами под длинным брезентовым навесом, таскали со скатерти виноград и вдруг разом притихли и прижались к ногам матерей.
Потом её увидели женщины у летней кухни, которые раскладывали по блюдам голубцы. Одна перекрестилась, другая толкнула соседку локтем. А потом замолчала гармонь, и в наступившей тишине стало слышно, как над плавнями кричат чибисы и как где-то далеко на рисовых чеках гудит трактор.
Евдокия Петровна шла по двору медленно, опираясь на палку из выбеленной солнцем акации. Невысокая, прямая, в тёмно-синем платье ниже колен и в белом платке, завязанном под подбородком. На плече у неё висела холщовая сумка, из которой торчали сухие метёлки какой-то травы.
Лицо было смуглое, всё в мелких морщинах, как земля в засуху, а глаза светлые, почти прозрачные, и смотрели они только в одну сторону — на жениха. В посёлке её знали все, и все немного побаивались. Жила она на самом краю, у протоки, в хате под камышовой крышей, какие теперь остались разве что на открытках.
К ней ходили заговаривать грыжу у младенцев, выливать испуг на воск, снимать сглаз с коров и с невест. Ходили тайком, огородами, чтобы соседи не видели. А на людях здоровались с ней сдержанно и отводили глаза.
На свадьбу её не звали. Никогда. Олеся сидела во главе стола рядом с Максимом, в белом платье, которое они с мамой перешивали три вечера подряд, чтобы оно легло поверх живота.
Пятый месяц. Под атласом уже было видно, и Олеся весь день держала на коленях букет, будто прикрываясь. Утром они расписались в службе регистрации в районе, днём вернулись в посёлок, и вот уже четвёртый час гуляли во дворе Максимовой матери, под навесом, увитым виноградом, среди столов, составленных буквой «П».
Олеся увидела, как вздрогнула Галина. Свекровь сидела справа от Максима, в бордовом платье с золотой брошью, и при виде Евдокии Петровны её лицо сделалось каменным.
— Кто её звал? — прошипела Галина. — Олег, кто её пустил?
Дядя Максима, Олег, уже поднимался из-за стола, отодвигая стул. Высокий, грузный, с красной от вина и солнца шеей. Но Евдокия Петровна успела раньше.
Она подошла к столу молодых, остановилась прямо напротив Максима, положила сухую ладонь на край скатерти и сказала негромко, но в такой тишине её услышал весь двор:
— Максимка, ты знаешь, чей это ребёнок?
И посмотрела ему прямо в глаза. Олеся почувствовала, как у неё холодеют руки. Максим побледнел и медленно повернулся к ней. Не к Евдокии Петровне — к ней. А потом сразу стало очень громко.
— Вот! — гаркнул Олег на весь двор. — Вот вам! Даже знахарка знает! А я говорил, Галина, говорил тебе, что ребёнок не нашей крови.
Кто-то ахнул, кто-то уронил вилку. За дальним столом, где сидели Максимовы товарищи с хозяйства, засвистели. Двоюродная сестра Максима, Наталья, закрыла рот ладонью, и глаза у неё сделались круглые и счастливые, как у человека, который первым узнал самую страшную новость.
— Что вы несёте? — прошептала Олеся. Голос не слушался. — Что вы несёте? Это неправда!
— Я не то сказала. — Евдокия Петровна повысила голос и подняла руку. — Максим, послушай меня, я не про неё.
Но Олег уже обошёл стол и взял её под локоть. Крепко, по-хозяйски.
— Всё, бабушка наговорилась, пошли, провожу.
— Руки убери, — сказала она ему тихо. — Ты знаешь, зачем я пришла. Ты-то знаешь.
Олег улыбнулся, но глаза у него не улыбались.
— Иди, иди, не позорь людей.
И повёл её к калитке. Евдокия Петровна обернулась один раз, уже у ворот, и снова посмотрела на Максима так, будто хотела перелить в него что-то взглядом. Потом калитка стукнула. Олеся повернулась к мужу.
— Максимка, Максим, посмотри на меня, это неправда, ты же знаешь, что неправда.
Максим смотрел на неё, и она не узнавала его лицо. Он будто не видел её, будто смотрел сквозь неё на что-то очень далёкое.
— Потом, — сказал он глухо. — Олеся, потом.
Галина встала.
— Праздник окончен, — сказала она на весь двор. — Спасибо, что пришли, всего доброго.
Люди начали подниматься. Неловко, торопливо, пряча глаза, заворачивая в салфетки куски пирога для детей. Музыканты зачехляли гармонь. Женщины у летней кухни сгрудились и шептались. И Олеся слышала обрывки:
— Я всегда говорила, с чего бы он так быстро женился? Пятый месяц, а свадьба только сейчас.
Олеся сидела и держала на коленях букет. Белые хризантемы. Мама ходила за ними с утра на рынок в город. Мама пробилась к ней через толпу. Села рядом, обняла за плечи.
— Пойдём, доченька, пойдём домой.
— Я теперь здесь живу, — сказала Олеся. — Я замужем, мама, с сегодняшнего утра.
И засмеялась. И смех у неё вышел такой страшный, что мама прижала её голову к себе…
