К десяти вечера двор опустел. Олеся сидела в комнате, которую Максим неделю назад освободил для них двоих.
Раньше тут была его детская, потом кабинет покойного отца. На стене ещё висели его грамоты за урожай риса и фотография, где он стоит по колено в воде на чеке, смеющийся, в резиновых сапогах до пояса. Олеся сняла свадебное платье, аккуратно повесила на плечики и надела старый трикотажный халат, который принесла с собой в пакете.
Ноги гудели, малыш внутри толкался, будто спрашивал, что случилось.
— Тихо, тихо, — шептала она, положив ладонь на живот. — Всё хорошо, ничего не случилось.
За стеной, в кухне, говорили на повышенных тонах. Голос Галины — резкий, срывающийся. Голос Олега — спокойный, увесистый. И изредка голос Максима — такой тихий, что Олеся не могла разобрать слов. Потом хлопнула дверь. Максим вошёл в комнату, сел на край кровати спиной к ней и долго молчал.
— Максимка, — сказала Олеся, — я не знаю, что она имела в виду, честное слово. Я её в жизни два раза видела. Один раз, когда маленькая была, мама меня к ней носила испуг снимать. Второй раз, в прошлом году, на рынке, я ей корзину продала.
— Корзину? — повторил Максим.
— Из чекана. Она сказала: «Хорошая работа, ровная», и всё.
Максим потёр лицо ладонями.
— Дядя Олег показал фотографии, — сказал он.
— Какие фотографии?
Он достал телефон, пролистал и протянул ей через плечо, не оборачиваясь.
На фотографии, снятой издалека, возле районного рынка, у старенького серого фургона стояла Олеся. Её обнимал мужчина лет сорока в клетчатой рубашке. Обнимал крепко, двумя руками, и Олеся смеялась, запрокинув голову.
Следующий снимок. Тот же мужчина открывает перед ней дверцу кабины. Третий. Фургон отъезжает. Олеся сидит на пассажирском сиденье.
— Это Михаил, — сказала Олеся, и у неё задрожал голос. — Максим, это Михаил Васильевич из областного центра. Он у меня корзины оптом берёт для магазина. Я тебе про него рассказывала сто раз. Это было в июле. Я ему сказала, что беременна и что замуж выхожу. Он обрадовался, обнял. Он меня до города подвёз. У меня коврики были тяжёлые, я их на почту везла. У него у самого трое детей.
— Я помню, ты говорила про какого-то оптовика.
— Какого-то, Максим?
— Дядя говорит, это не первый раз. Говорит, люди видели.
— Какие люди? Кто видел? Пусть придут и скажут мне в глаза.
Максим наконец повернулся. Глаза у него были красные.
— Олеся, я не знаю. Я ничего не знаю. Я не понимаю, зачем ей приходить на свадьбу и такое говорить, если это неправда. Она же не сумасшедшая. Она никогда ни к кому не приходила, ни на одну свадьбу в посёлке. А тут пришла. Мне, мне в глаза сказала.
— Она сказала, что не про меня. Ты слышал? Она кричала, что не про меня.
— Её дядя увёл, она ничего толком и не сказала.
Олеся смотрела на мужа, на его опущенные плечи, на загорелую шею с белой полоской от воротника, и ей казалось, что между ними за один вечер выросла стена из стекла. Всё видно, а не дотронешься.
— Ты мне не веришь, — сказала она.
— Я этого не говорил.
— Ты мне не веришь. Ты сидишь и смотришь на меня, как на чужую.
Максим встал.
— Мне надо подумать. Я поеду на полевой стан. Там сейчас сторож один, я переночую.
— Максим, это наша первая ночь.
Он остановился в дверях. Постоял и вышел. Олеся слышала, как завелась во дворе его старая машина, как Галина что-то крикнула ему вслед, как стукнули ворота. Потом стало совсем тихо. Только сверчки в винограде и лай собак по всему посёлку, передающийся от двора к двору…
